Наваждение

Бильбо поглаживал волосы короля, чуть влажные от пота и такие же горячие, как он весь, и седины в них как будто прибавилось. Раньше серебряные нити были лишь у висков, а теперь попадались везде. Не так много, но все же заметно. За время похода на его долю выпало немало испытаний, хотя упрямец ни за что бы не признался, как ему тяжело. Хоббит тихонько вздохнул, подумав о том, какой путь ему придется преодолеть, чтобы попасть в родную норку. Снова гнетущий, удушающий мрак Лихолесья, бескрайние нехоженые просторы, которые он видел с высоты птичьего полета, полные опасностей и ловушек, кишащие гоблинами и нечистью горы… Сколько раз он клял себя за то, что не послушал мудрого Ойна и не поехал домой в их компании! Сколько раз повторял, что ноги его не будет в Эреборе, едва мучитель снимет с него постылую цепь! Полурослик понимал – сейчас самое время бежать. Это было бы самым разумным решением, но в то же время, едва эта мысль пришла на ум, Бильбо почувствовал себя гадко. Он не мог бросить Торина, когда тот находится на грани гибели. Что, если непонятный недуг и правда – кара, обрушенная Махалом? Что, если Король-под-Горой так прогневил божество, что теперь будет мучиться, заживо сгорая в лихорадке? Что, если Торин и правда умирает, а он уедет, даже не простившись? Слезы сами собой навернулись на глаза хоббита. Всего несколько часов назад Бильбо думал, что вдвоем они смогут как-то изменить ситуацию. Ведь тот второй, кем бы он ни был – частью ли Торина или вселившейся в него потусторонней сущностью, как в сказках и легендах, – на сей раз не причинил ему вреда. Взломщик даже ощутил легкое сожаление, что испугался, а Торин остановился. Смутное предчувствие подсказывало – стоит довериться, и произойдет что-то… особенное? «Что за глупости вы вбили себе в голову, мистер Бэггинс?» – спросил он самого себя, слегка улыбнувшись. Взломщик и правда не мог понять, с чего это взял. Может быть, насмотрелся на Нори с Бофуром и навоображал невесть чего? Его даже не столько зацепил жар ласк двух друзей и бесстыдное поведение Нори, сколько то, как они, содрогаясь от наслаждения, шептали друг другу о любви. Именно поэтому в глубине души у Бильбо сидело подсознательное желание услышать, как Торин тоже будет шептать его имя в порыве высшего удовольствия. Но такому желанию, наверное, не суждено было сбыться, и потому Бильбо просто отогнал его подальше в глубины подсознания. Сейчас гораздо важнее было не дать королю уйти за Грань. Шли часы, а состояние Торина только ухудшалось. Забытье было глубоким и беспробудным, иногда с сухих потрескавшихся губ срывались хриплые стоны, а дыхание затруднилось. Бильбо старался хоть как-то поддержать его, давал попить, вытирал пылающий лоб прохладной тряпицей, разговаривал, звал, но Торин не откликался, все больше погружаясь во тьму. Хоббит встрепенулся, когда дверь открыли без стука. Гэндальф заглянул в комнату и, нахмурившись, покачал головой. Его с первого взгляда обеспокоило состояние подгорного короля. Полурослик приподнялся на локте, в этот миг его совершенно не заботило, что подумает маг, увидев его в таком предосудительном положении. - Воистину, маг никогда не опаздывает, а всегда появляется как раз вовремя! – воскликнул Бильбо, не представляя, каким образом гонцы разыскали чародея так быстро. – Прошу тебя, Гэндальф, сделай хоть что-нибудь. Ты ведь исцелил Торина, когда орлы принесли нас на Каррок. - Боюсь, дружок, здесь все не так просто, – чародей присел на стул у кровати. Взгляд его потеплел, когда он увидел, что Торин даже в беспамятстве слабо пытается удержать своего полурослика подле себя. Хоббит слегка смутился, но все же остался сидеть на постели, скрестив ноги по-харадски. - Прошу, не говори, что это бог его наказывает, – взмолился Бильбо. - Я уже слышал эти небылицы, – маг поставил посох, прислонив его к стене. – Это неплохое объяснение для всего происходящего, но вала Ауле всегда милосерден к своим творениям, пусть даже таким заблудшим и непутевым, как Его величество. Торин мучительно застонал. Бильбо тревожно взглянул на него: должно быть, совсем плохо. А может, король просто протестует против того, что его обозвали непутевым? Он уже начинал сердиться на мага, который просто сидел и ничего не предпринимал: «Что с ним такое? Ведь совсем недавно чувствовал себя хорошо!» - Он проклят, – Гэндальф пожевал губами, всматриваясь в фигуру, лежащую на кровати, как будто видел что-то, недоступное глазу простого смертного. – Только гном может выдержать то, что любого другого сведет в могилу. Чародей видел ауру Короля-под-Горой так же ясно, как и ауру полурослика. У Бильбо она мерцала ярко и с их последней встречи приобрела приятный, легко узнаваемый оттенок. Маг позволил себе улыбнуться одними только уголками губ – полурослик, вне всяких сомнений, был в кого-то влюблен, хотя, может, еще сам этого не понял. В целом о давешнем столкновении с темной ворожбой свидетельствовали лишь небольшие потемнения, не вызывающие беспокойства. С Торином дело обстояло иначе. Раньше он обладал довольно необычной аурой, в которой преобладал золотистый цвет, она переменилась до неузнаваемости, только огромный провал, свидетельствующий о действии родового проклятья, никуда не делся. Теперь в ней столкнулись два совершенно отдельных фронта – ярко-красный и цвета запекшейся крови. Как бы Гэндальф ни относился к Торину, это удивило его. Такой темный оттенок он видел у людей вздорных, даже агрессивных, жадных до удовольствий и ненадежных. Этот пласт как будто был чужеродным и не принадлежал гному. Маг столкнулся с таким впервые. Поле было жутко деформировано. Как ни странно, самая страшная пробоина, начавшая, впрочем, закрываться, была нанесена отнюдь не недавней вспышкой, которая заставила его примчаться в Эребор быстрее росгобельского кролика. Это было материнское проклятье - и Торину очень повезло, что Балин сумел вымолить у женщины прощение, иначе в кузнице нашли бы остывающее тело. - Он поступил необдуманно и в то же время отчаянно храбро, уничтожив могущественный артефакт, созданный силами тьмы, – попробовал объяснить Гэндальф. – К сожалению, он в полной мере принял на себя последствия этого поступка, стараясь оградить тебя, мой друг, от беды. - Очень здорово с его стороны, - нервно вздохнул Бильбо. - Но скажи, Гэндальф, можно ли ему как-то помочь? Торин порой бывает несносным упрямцем, но... он очень дорог мне. - Можно, - задумчиво кивнул волшебник. - Вот что, мой дорогой друг: оставайся тут, подержи его за руку, что ли... Судя по всему, Торину помогает твое присутствие. А я постараюсь вытащить его из этой тьмы. Маг задумчиво огладил вершину посоха, сразу же засветившуюся голубовато-белым светом. Исправить последствия черных чар он был просто обязан! После того подвига, который совершил Торин, было бы преступным не суметь помочь ему. Правда заключалась в том, что в большой степени волшебник винил в произошедшем себя. Чувствуя нависшую над миром угрозу, он углубился в глобальные проблемы, пытаясь пробиться сквозь завесу незнания и понять, с чем имеет дело. А истина оказалась у него под носом, так близко! Ее все это время таскал в кармашке сюртучка крошка-полурослик, которому выпало за последнее время слишком много испытаний. И то, что он, опытный чародей и великий кудесник, проглядел хранившееся чуть ли не у него под носом Кольцо Всевластия, наполняло душу Гэндальфа отчаянным, жгучим стыдом. Впрочем, он попытался забыть об этом на время - сейчас главным было спасти душу, разум и тело пожертвовавшего собой короля гномов. Маг прикоснулся ладонью к лицу гнома, словно снимая незримую паутину, и нахмурился. Он собирался обратиться напрямую к разуму сущности короля, но обнаружил в нем едва ли не две души! Как такое возможно?! "Не трогай меня, чародей! - услышал он краем сознания больной стон. - Дай сдохнуть спокойно, я сделал свое дело!" "Почему ты хочешь умереть? - удивился маг. - Ведь как раз теперь тебе бы самое время жить, восстанавливать свое королевство и править!" "Мы оба отдали бы все, чтобы народ жил в мире и процветании, - уныло вздохнул незримый собеседник. - Но сейчас я чувствую только боль и стыд. К балрогам ту оболочку, которая не выносит тяжести души!" "Разве тебе незачем жить? - мягко спросил Гэндальф. - Ты еще не стар, у тебя есть двое отличных наследников трона, любящая сестра, которая, уверен, уже спешит к тебе, и множество друзей! У тебя есть дом, что так долго страдал без своего короля..." "Это есть у него, - тоскливо шепнул бесплотный голос. - Я умру, а он освободится. Наш добрый, благородный король с сердцем орла и храбростью харадского льва! А я исчезну, не получив того главного, чего хотел. Но я рад. Малютка будет жить и улыбаться ему, будет видеть солнце и траву, которые так любит!" На грани сознания полумертвого гнома мелькнул образ - счастливый, улыбающийся Бильбо. И слова, которые хотел сначала сказать Гэндальф, замерли у него на губах. Потому что такую любовь древний майа видел только единожды - когда прекраснейшая из живших в этом мире пришла к престолу валар просить за единственного, кого она любила и потеряла... Гэндальф целиком ушел в подсознание короля - и не видел, как открылась дверь комнаты, как вошли бледные как смерть Фили и Кили, а за ними - Балин и Двалин, и весь отряд, когда-то рискнувший выйти в поход к Одинокой горе. Все преданные друзья сидели сейчас у постели больного короля и подбадривали его самого, лечившего его волшебника и маленького хоббита, тихо плачущего у гнома на плече. И волшебник чувствовал, как от их мыслей тянутся к умирающему, измученному, озлобленному второму теплые нити любви и поддержки. Они все были готовы принять его - даже таким. И тот Торин, который был прежде, с сочувствием коснулся его своим сознанием, словно руку подал брату. Застонав, измученный второй ухватился за эту незримую руку, дернул на себя свою не пострадавшую, здоровую часть и из последних сил прижался к ней, крепко стиснув в объятиях. Ни один из них не мог стать сильнее другого, но это и не требовалось. Жажда жизни и любовь к тому убитому горем бедняге, что долгое время по их воле сидел на цепи, давала сил. Маг почувствовал, как две сущности внутри короля вздрогнули и потянулись друг к другу, сливаясь воедино. Двойная аура, так беспокоившая мага, исказилась, поддаваясь его стараниям и исцеляясь. Она еще не вполне приобрела ровный оттенок, но Торин уже выпрямился на кровати и задышал ровнее. А потом медленно-медленно протянул руки и обнял всхлипывающего от жалости к нему хоббита. И открыл глаза.