Что мы делаем в тени

      Свое первое уголовное дело Юнги заводит в шесть лет. Старший брат успешно уклоняется от ответственности благодаря тесным связям с родителями и продолжает безжалостно истязать его игрушки. Дотошный детектив не сдается, копает под преступника каждый день и вскоре склонного к насилию над чужими вещами хена лишают карманных денег. А Юнги, заполучив в личное пользование целый тамагочи, закрывает дело.       Его болезненная слабость к правосудию сквозь года крепнет и сейчас, пребывая в состоянии заколдованного овоща, он кипит внутренне от ярости. Юнги теперь домашнее животное: собака, хомяк или крыса — трудно определиться. Он лежит на двуспальной кровати, зарытый грудой подушек, в плотно зашторенной просторной комнате с высокими расписными потолками. Лежит как игрушечный солдатик: вытянутые в струнку ноги, руки по швам и глаза в потолок. Беспомощный и жалкий. Способный только моргать и злиться. Намеренно или нет ему оставляют возможность трезво соображать, он не знает — с ним это как-то забыли обсудить.       Вампиреныш, льнущий к его груди совершенно точно хандрит, а тело Юнги использует в качестве мягкой игрушки, в которую можно порыдать. Только Пак Чимин никогда не плачет. Лежит рядом ничком, обвив свою парализованную гипнозом жертву руками и ногами, сопит тяжело в изгиб шеи и печально вздыхает. Иногда приносит с собой пакеты с донорской кровью, сосет их отстраненно и занюхивает запахом Юнги. Иногда просто суетливо, но тщательно обнюхивает туловище Юнги, уделяя особое внимание шее, как одуревший от валерьянки кот. Иногда нежно и с трепетом прижимается маленьким носом к тощим, безвольно виснущим в его руках, запястьям. Трется о них своим лицом и едва ли не капает слюной на бордовые (какая безвкусица) простыни.       Чимин покушается на его жизнь лишь дважды (пока что): на второй и третий день похищения. В первый раз вампиреныша успевает оттащить сообщник, во второй — одергивает себя сам.       После нескольких суток непрерывного страха Юнги устает бояться. А потом ему надоедает злиться. Он решает не нервничать попусту и пребывает в привычном для себя апатичном состоянии. Позволяет себе плыть по течению и приспосабливается психологически к новым условиям жизни. И втихую начинает получать грешное удовольствие от компании грустного кровососа. Нужно довольствоваться малым и брать от жизни все. Как ни тужься — повлиять на собственную жизнь в данный момент он не в состоянии.       Теперь Юнги развлекает себя тем, что пристально разглядывает в полумраке чужое лицо: бледное, с мягкими щечками-булочками и искусанными пухлыми губами. И позволяет себе пропадать в светящихся потусторонним светом глазах. Каждый раз как в первый. Пересчитывает едва различимые веснушки, морщинки между бровями и длинные прямые ресницы. Юнги — пленник, заточенный в собственном теле, и если бы его не жамкали каждый день по двенадцать, а то и больше часов, он бы точно поплыл кукухой.       Второе развлечение Юнги спонсирует собственная безграничная фантазия: он скрупулёзно, в мельчайших деталях прорабатывает различные варианты побега и, одно за другим, клепает в своей голове сотни уголовных дел. На всех упырей, что окружают его в этом пошло обставленном вампирском логове.       Каждый день с утра его проверяет рыжий вампир с любезной зубастой улыбкой, включает в Юнги режим автопилота, приказывает его телу вставать и отправляет в ванную комнату. Его тело покорно надевает очки (дело привычки, видимо), справляет нужду, чистит зубы, сбривает отросшую за ночь щетину, моется в душе, сушит голову, переодевается в чистую, приготовленную специально для него пижаму. И идет принимать пищу. Такой весь из себя опрятный мальчик-гимназист. Еда здоровая и полезная настолько, что Юнги за дни заточения стройнеет и здоровеет. Без любимой жареной пищи, литров американо и соджу на душе совсем тяжко. Юнги видит солнечный свет только в том помещении, в котором ест, обслуживает его миниатюрная аджума в очках с толстой роговой оправой. Аджуме пятьдесят девять лет, она гордо именует себя фамильяром господина Чона и надеется на обращение в вампира. Она разговаривает тихо-тихо, пока Юнги покорно жует свою еду и, кажется, ей приходится по душе присутствие другого человека в этом месте. Иногда аджума раскрывает окна настежь и Юнги чувствует запах улицы: свежий, лесной. Очевидно, вампирское логово находится за городом.       Юнги сообщает, что уходит в отпуск без содержания по видеозвонку в день своего похищения. Глядя во фронтальную камеру отстраненно и безучастно, словно из телесуфлера передает слова рыжего упыря перед ним. Слово в слово. Дожидается согласия по ту сторону экрана, вежливо прощается и сбрасывает вызов. Лицо начальника отдела: недоумевающее и презрительное, надолго застревает в памяти. Юнги мысленно прощается со своей несбывшейся блестящей карьерой копа — его внезапная отлучка больше смахивает на нервный срыв, а внезапный звонок начальнику — прощание самоубийцы.       Психологически нестабильные работники полиции не нужны.       Юнги точно всех тут пересажает и аджуму, у которой нэнмен — пальчики оближешь, — в том числе.       Единственное слабое звено, которое он здесь нащупывает (точнее оно само щупает его) — Чимин. Упыреныш, вроде как, переживает какой-то вампирский кризис — ох уж эти извечные проблемы кровососущей нежити. Он погружен в свои переживания настолько, что никогда не смотрит на Юнги, а если и смотрит, то каждый раз будто сквозь него. Печально и виновато. Юнги уже отчаивается стрелять в него умоляющими «ну отпусти, а» взглядами — не работает.       Чимин заходит в комнату бесшумно, будто влетает в нее, шуршит покрывалами и одеждой. Он буднично втыкает под поясницу Юнги сразу три пакета с донорской кровью и стягивает с пухлых пальчиков сразу семь (ну куда тебе столько?) серебряных перстней. Аккуратно пристраивается сбоку к своей бледной человеческой животине, зарывается холодным лицом ему за ухо, шумно вдыхает запах живого существа и лежит так, не шевелясь. Одна его ладонь обхватывает покорно смотрящую в потолок голову, другая находит свое место на теплом, мерно вздымающемся животе. У Юнги мурашки табунами по коже и волосы дыбом, потому что морда вампирская пиздец холодная и отогреваться начинает только минут через десять. Его, моментально продрогшего до костей, будто накрыли застывшим на зимней улице одеялом и теперь остается только абстрагироваться от дискомфорта — сеанс тренировки вампирского воздержания едва начался.       Как-то раз, в студенчестве, заебавшийся в академии и на двух подработках Юнги признался друзьям в том, что мечтает стать камнем в следующей жизни. Похоже, вселенная восприняла это его желание слишком буквально.       Тело Чимина ощутимо теплеет и нанюхавшись человечины, он просто ложится рядом поудобнее, подтягивает к животу коленки и утыкается в телефон. Юнги хочется его пнуть. Или шлепнуть этим самым телефоном по надутым капризным губам. Чимин никогда не говорит с ним и это оскорбительно. Юнги, вообще-то, в сознании и не мебель здесь, эй? Человек с высшим образованием и стажем работы в полиции. И пока что побольше твоего пожил. Но поганец как-то решительно в нем разумное существо не признает, смотрит свои дурацкие ролики про современные танцы и дико бесит. Когда-нибудь у Юнги от злости запузырится изо рта белая пена.       Он понятия не имеет, чем занимаются вампиры весь день или ночь, Чимин в его присутствии только и делает что предается сладким мукам и печально вздыхает до тех пор, пока у Юнги не начинает поджимать мочевой пузырь и он не встает на автомате, чтобы сходить в туалет. В его теле будто установлен будильник или таймер, позволяющий, когда приспичит, сходить в ванную, разобраться со своими делами самостоятельно. Еще тело само пьет воду, когда чувствует жажду или жует закуски, которые аджума пополняет предусмотрительно каждый день. За это, пожалуй, можно благодарить. Но, увы, Юнги в любом случае, с превеликим удовольствием, вампирской общине под двери-то нагадит. Его даже статья за вандализм не остановит. И это один из сотен его вероятных сценариев будущей жизни после удачного побега.       Чимин флегматично достает заныканные под телом Юнги отогревшиеся пакеты с кровью, сковыривает, не глядя, острым коготком пластик и осушает первый "коктейль" залпом. Второй он просто мнет в руке, не отрываясь от телефона. Третий остается дозревать под поясницей.       Что делает Чимин в другое время, не с ним — Юнги остается только гадать. Похищает и обжимается с другими людьми? Убивает их, ест? Участвует в вампирских оргиях?       Вампирские оргии — плод воображения Юнги. Он их сам придумывает, потому что рядом с Чимином, рано или поздно, все мысли его стремятся к чему-то эротическому. Теперь он постоянно думает о вампирском сексе. Сексе с вампирами.       Потому-что на Чимине всегда какие-то минимальные шмотки: полупрозрачные блузы или тонкие футболки, глубокие вырезы и плотно обтягивающие каждую неровность джинсы. Иногда драные настолько, что их сложно принимать за одежду. Блузки и футболки постоянно задираются и Юнги прекрасно видит невероятный рельеф вампирского тела, чувствует твердость тренированных мышц и это все так контрастирует с грустным бэйби-фэйсом, что Юнги настолько гей, что готов простить вампиренышу все.       Сейчас на Чимине поперек туловища перекручивается белая шелковая рубашка и он пыхтит сосредоточенно, пытаясь разобраться с мелкими пуговицами. У него красивые кубики пресса, как у модели нижнего белья или спортсмена. С едва заметной дорожкой волос, тянущейся от аккуратного пупка и пропадающей за широкой резинкой боксеров. В какой-то момент в голове Юнги рождается сценарий, в котором он начинает мутить с вампиренышем. И с каждым днем сценарий этот начинает казаться даже более желанным, чем его классический — с блестящим побегом и местью.       Юнги фыркает. Даже не понимает, что это он фыркает. Только когда Чимин вдруг косит на него удивленный взгляд, осознает, что только что сделал. Юнги пробует еще, но не получается. Но зато они встречаются, наконец, взглядами, и Чимин стремительно нависает над ним. Его бледное лицо, подсвеченное потусторонним светом мерцающих в полумраке алых глаз, смотрит глубоко и неотрывно. Та кровожадная тварь, что сидит внутри этого смазливого мальчишки, глядит хищно, завороженно. Юнги заебало быть овощем, и он семафорит ему в ответ глазами так, что больно. У Чимина на лице отражается целый спектр противоречивых эмоций, но он, как обычно, аккуратно снимает очки с неподвижного лица Юнги и уходит, выключив за собой свет.       — Хосоки-хен говорил, что ты не здесь.       Чимин образуется внезапно, как и всегда. Не лезет на кровать, останавливается поодаль. Это непривычно. Следом за ним входит Хосоки-хен. Упырь, который рыжий и в аляпистых щегольских шмотках. У него живые и сияющие глаза в коричневых линзах и натянутая напряженная улыбка. Он разглядывает лицо Юнги с интересом и хмыкает себе под нос:       — Странно. Он в сознании.       — Он еще смотрит так, — говорит Чимин и показывает. Пучит свои кошачьи глаза грозно, исподлобья. Юнги в миниатюре.       Хосок смотрит на него серьезно и дотрагивается до лба Юнги. Он чувствует как в голове его начинает что-то копошиться, ощутимое, на каком-то совсем другом уровне. Не физическом. Как что-то заползает в черепную коробку деликатно, но настойчиво, пробирается в саму его суть и Юнги это не нравится. Его это злит и он брыкается мысленно так, как сделал бы это, владей своим физическим телом.       — Странно, — повторяет Хосок. — Иммунитет, возможно.       У Чимина миллион вопросов в глазах, что теперь как два блюдца. И брови домиком. Юнги пялится на него неотрывно и Хосок это замечает. Оглядывает его еще раз бегло, принюхивается.       — В любом случае — ничего страшного. Не сбежит.       И уходит.       Юнги думает о том, что поначалу он точно не мог крутить глазными яблоками, а теперь может. Может подмигнуть или, допустим, глянуть презрительно. Ну, или как Чимин показывает. Изначально он был обездвижен, но не пребывал в полном забвении, как предполагал рыжий упырь. Возможно, так его способности действовали на других людей, но не на Юнги. Который начинает слабо сопротивляться. У которого, вроде как, получается сопротивляться. Это вселяет надежду.       Действие этого… «гипноза» слабнет, когда Хосока не бывает рядом слишком долго. Три часа Юнги просто моргающий камень, к четвертому часу он становится камнем, способным вращать глазными яблоками, раздуть ноздри или дернуть одним пальцем на выбор. Данное открытие вдохновляет и Юнги начинает упражняться. На второй день у него получается сморщить нос и шевельнуть двумя запястьями. И Юнги кажется, что он начинает понимать, как это работает.       Чимин извиняется несколько дней и ни разу не ложится рядом. Сидит у его ног и откровенно мнется, будто не знает как к Юнги подкатить. И это расстраивает настолько, что он сам удивляется. Хочется раскрыть объятья приглашающе, отодвинуть одеяло, головой мотнуть: иди сюда, мой холодненький, померзнем вместе, не в первый раз же.       — Тебе тут скучно! — догадывается Чимин, лицо его озаряет нечто и он уносится прочь.       А потом приносит телевизор. Не стоит, правда. Смотреть пятнадцать часов беспрерывной рекламы отбеливающих кремов и хрустящей курочки, с перерывами на музыкальные шоу — губительно для психики. Юнги тут и так не в санатории.       Чимин настраивает огромную плазму, которую, переставляет с места на место так, будто она не весит ничего, долго выбирает интересный канал и хмыкает удовлетворенно, когда натыкается на какой-то прямой эфир. Теперь он, переборов стеснение, ютится совсем близко, но все еще на краешке кровати. Ерзает на месте и постоянно меняет позы с сидящей на полулежащую так раздражающе, что Юнги хочется дернуть непоседливого вампира за шиворот и прижать насильно к своей груди. Чимин оказывается совсем рядом спустя минут пятнадцать внутренней борьбы — его тянет к своему теплому человеку как магнитом и, в конце концов, он прижимается поясницей к чужим ногам. А потом решается и втыкает ладонь Юнги под ягодицы, прикрывая при этом свои глаза так блаженно, что хочется удовлетворенно урчать в ответ. Ну наконец-то. Дозрел. Еще минут через пять он все-таки сдается и зарывается под подушки рядом, по-хозяйски сгребает безвольное тело в охапку и устраивает свое маленькое личико на плече. По телевизору транслируют музыкальную премию в честь конца года и Чимин смотрит выступления поп-звезд восторженно, как маленькое дитя. Юнги восторгов его не разделяет, но благодаря чепухе, что происходит на экране, имеет возможность любоваться таким открытым Чимином. Юнги тает под ним от нежности и теряет себя, ворчливого и гадкого полицейского, безвозвратно.       Чимин постепенно начинает отвлекаться на свой мобильный и Юнги видит краем глаза, что он листает новости. Телевизор начинает показывать дораму. Юнги уютно и скучно, он засыпает и просыпается часа через два. Чимин валяется в ногах, поперек его туловища, сосет беззаботно кровь из донорского пакетика и залипает в ютуб. Каким-то образом он замечает, что Юнги просыпается и приваливается рядом.       — Хочешь, вместе посмотрим?       Юнги не хочет, но они смотрят вместе какой-то балет. Чимин поддерживает телефон своей миниатюрной ладонью с острыми когтями и кучей драгоценных перстней. Юнги они напоминают кошачьи лапки.       — Если ты думаешь, что я целыми днями не делаю ничего, то это не так, — неожиданно начинает оправдываться Чимин, блокирует телефон и сползает пониже.       Юнги внимательно слушает, это его первый «разговор» за два месяца. Похоже, Чимина действительно гложет мысль о том, что в чужих глазах он кажется бездельником. Вампиреныш рассказывает о том, что учится жить в новом теле, которое теперь невероятно сильное, охотится в лесочке у дома на косуль и изюбров, пытается развиваться духовно. Читает (пока что преимущественно манхву, но от манхвы до классики — рукой подать), рисует и совершенствуется в танцах. И не может сконцентрироваться ни на чем с тех пор, как их семья заводит Юнги. Потому что от Юнги, со слов его, несет человечиной в радиусе около пятисот метров и Чимину слишком сложно перед этим запахом устоять. И, в общем, да, в эти дни Чимин только и делает, что бездельничает с ним в кровати. У Юнги язык чешется спросить — чего он с аджумой тогда не валяется в обнимку, она же тоже человек, но быстро забывает об этом, потому что алые глаза смотрят прямо на него в течение всего монолога. Неотрывно и очень ласково.       — Зато, — Чимин оживленно подскакивает и нависает над Юнги, упирая руки с двух сторон от его головы. — Рядом с тобой я тренирую силу воли и привыкаю к человеческому запаху! Мне уже почти не хочется тебя выпить. И я полностью контролирую свою жажду. Не уверен, что сдержусь, если ты вдруг поранишься и начнешь кровоточить… Но! Благодаря тебе я смогу быстрее адаптироваться к человеческому обществу, а потом я вернусь на сцену и…       Чимин такой восторженный и поглощенный своей целью, что Юнги чувствует: он занимается благим делом. От открытой, по-детски наивной улыбки и чужого, хлещущего во все стороны, энтузиазма в груди пузырится радость. Если рядом с ним один кровосос чувствует себя счастливее и, благодаря этому, не жрет никого на улицах Сеула, Юнги действительно чувствует себя полезным. Пользуйся мной полностью, покуда не плодишь в участке дела о бесследно пропавших людях.       Он рассказывает о своем прошлом, в котором Хосок работал (на взгляд Юнги — убивал время со скуки) учителем танцев в Пусане. Десять лет, пять из которых он тренировал Чимина. Амбициозного, талантливого и совершенно очаровательного. Наставник слишком проникся неусидчивым мальчишкой и крепко привязался к нему. Непозволительно для себя, вампира. А потом судьба сыграла с Чимином злую шутку и он попал в страшную аварию. Получил такие травмы, с которыми он, если бы его смогли вытащить с того света в реанимации, всю жизнь провел бы инвалидном кресле. Хосок оказался мягкосердечным вампиром, который принял решение за Чимина и обратил без прямого согласия. Возможно, тогда ему подобное решение показалось единственно верным. Чимин в этом выборе сомневается. Тяжело ему дается столь щедрый дар и до сих пор он не может найти себе места в этом мире.       Юнги делает несколько очевидных умозаключений: у Чимина нет выбора, Хосок не такой гаденыш, каким может показаться с первого взгляда. Вампиры просто существуют. И он засыпает, обернутый нежным, дрожащим голосом. Ему очень не нравятся грустные интонации, но разве он, жалкий овощ, способен что-то изменить?       Чимин приходит через день. Появляется из темноты резко, как призрак, и совершенно бесшумно. И Юнги не торопится радоваться своему зубастому дружочку: его узкие ноздри раздуваются, будто вынюхивают добычу, а перепачканные до локтя руки с выпущенными когтями порывисто хватают воздух. Сам он стоит, натянутый как струна. В разодранной футболке и весь в запекшейся крови. С ног до головы, будто побывал в кровавом душе. Напряжение его звенит в воздухе — это жутко пиздецки и у Юнги поджимаются от лютого страха кишки. А потом он ловит его взгляд. Абсолютно растерянный и жалостливый. В глазах Юнги тоже отображается что-то, потому что Чимин, будто получив разрешение бросается плашмя сверху, обхватывает его голову, отчаянно жмется и беззвучно глотает слезы. Кажется, что сквозь одежды Юнги чувствует чужой наполненный живот. От Чимина остро пахнет кровью и чем-то скверным (сырой плотью?), и от этого запаха мутит. У Юнги сердце сжимается в груди и ему трудно определиться — почему. Вампиреныш корит себя и захлебывается беззвучными рыданиями. Ему точно не нравится убивать людей, а у Юнги на секунду дергаются вверх обе руки — настолько сильно хочется обнять наворотившего дел поганца. Прижать к себе, погладить по пушистой голове, понюхать, как он сам его нюхает. Собрать слезы с мягких щечек, прислониться губами ко лбу.       У Юнги никогда не было серьезных отношений и пассий, которым он позволял бы садиться себе на шею, но Чимин из него умудряется веревки вить только так и даже не подозревает об этом. И Юнги не против совсем. Ему просто хочется, чтобы мелкий не вздыхал так горестно и плакал разве что от радости. У Юнги, наверное, стокгольмский синдром, иначе как объяснить его привязанность к вампиру, что второй месяц держит его в заточении и измененном состоянии. И сотню раз ловит себя на мысли о том, как все было бы проще будь Чимин, как он думал поначалу, наркоманом, проститутом или членом бандитской группировки. Его обыкновенной сахарной деткой. Теплой. Живой?       — О нет, из-за меня ты теперь такой грязный.       Юнги молчит и смотрит — ну, а что ему еще делать. Чимин успокаивается и уходит в ванную, слышно как начинает шипеть вода вдалеке. Он поднимает Юнги на руки как маленькую кошку и аккуратно опускает в ванну. Прямо в пижаме. Вода горячая пиздец — и вампиру это либо невдомек, либо он хочет сварить из Юнги суп. Заживо. Юнги постепенно привыкает к воде и ощущает легкое головокружение. Чимин сгребает своей маленькой холодной ладонью воду и осторожно умывает ему лицо, аккуратно водит по нему пальцами, мягко очерчивая нос и подбородок.       — Ты такой живой, — восхищенно шепчет Чимин. — И такой теплый… — мурлыкает он и опускает свои глаза расфокусировано, а Юнги вдруг накрывает безграничной грустью, от мелкого фонит эмоциями, а он их пропускает сквозь себя как вай-фай роутер. — Ты такой… Вкусный…       Грусть отступает сама по себе, оставляя место его собственным возмущению и страху. Из разряда декоративных животных Юнги переносит себя в тех, что на убой. Несмотря на все эти невинные и полные обожания взгляды Чимина. Юнги вот на самгепсаль тоже так смотрит. Его все-таки планируют сожрать. Может, он тут на детоксе лежит, а не на передержке? Может, с него холестерин сцеживают, чтоб вкуснее кровь стала?       А вода в ванной все-таки пиздец горячая и ему становится душно. Он чувствует как не хватает воздуха, тяжело ворочается сердце в груди и на него наваливается тяжелая дремота. Он моргает и проваливается в черноту.       Юнги открывает глаза чтобы напороться взглядом на лицо Чимина, еще более виноватое и печальное.       — Упырь мелкий… — еле слышно сипит Юнги и это его первые слова за… сколько? Он уже сбился со счета.       Честное слово, Чимин точно был тем ребенком, у которого никогда не держалась живность — попугайчики падали замертво от первого сквозняка, рыбки прямым ходом шли ко дну, а котята стаями дохли от глистов. Он то жмется к Юнги сутками, хотя сам холодный как гранитная плита, то в кипятке купает.       — Не дохли у меня котята… И попугайчиков никогда не было, — обиженно бурчит вдруг Чимин. — Прости меня, пожалуйста.       Юнги удивленно щупает свой неожиданно разболтавшийся рот. Щупает? Он может шевелиться! Но сил в теле нет вообще. Он замечает, что рядом с ними стоит аджума, в руке которой тампон с нашатырным спиртом.       После обморока заводские гипнотические настройки сбросились, а Хосока, судя по всему, нет дома.       Аджума приносит кувшин с водой и уходит, Чимин заботливо наполняет стакан и протягивает Юнги. Следит неотрывно за тем, как он пьет.       Юнги пытается встать, но Чимин давит ему на грудь сильной рукой, укладывая обратно на подушки.       — Ты устал.       Он ложится рядом, устраивая свою мягкую щеку на плече Юнги. Чимин уже в чистой одежде — хлопковой белой футболке и спортивных штанах. Растрепанный и домашний.       — Почему ты меня не отпустишь?       — Потому что не хочу, — надув губы, маленькая избалованная вампирская дрянь перехватывает его поперек туловища покрепче, прижимается как к игрушке и сердито глядит сверкающими алыми глазами в пространство.       Сказать, что Юнги охуевает — ничего не сказать. То есть он сейчас теряет драгоценные минуты своей жизни только потому, что так захотелось капризной вампирской принцессе? Которой беспрекословно потакают ее спятившие папаши? Он сравнивает себя с домашним животным постоянно и явно не далеко уходит от истины.       — Ты слишком много знаешь, хен. Они не позволят тебе уйти, — у Чимина лицо опять провинившееся, и у Юнги сердце сжимается от нежности. И от «хена». У него есть донсэн-вампир и это довольно неплохо звучит.       — Либо мертвый, либо здесь?       Чимин угукает едва слышно и Юнги накрывает бережно его руку своей, задеревеневшей и обессилевшей. Бережно обхватывает его острый локоток ладонью и Чимин в ответ вздрагивает, глядит на него во все глаза, внимательно и любопытно. У Юнги морда кирпичом и второй подбородок важно выплывает наружу, он прижимает вампиреныша к себе уже двумя руками, притягивает ближе, чтобы уткнуться губами в прохладный лоб. Делится всем своим теплом без остатка и чувствует, как блаженно обмякает в его руках пригревшийся Чимин. От него пахнет чем-то персиковым, а кожа на ощупь такая мягкая и нежная, что хочется дотрагиваться до нее бесконечно. Юнги ведет осторожно кончиками пальцев по юному, нежному лицу и ему, честно говоря, настолько сейчас приятно, насколько ссыкотно. Его сейчас могут цапнуть, да так, что привет загробный мир, в камень все-таки перерождаемся? Но ручной вампиреныш от живого тепла едва ли не мурчит и так блаженно жмурит глаза, что тревога отступает сама по себе. Чимин льнет еще ближе, аккуратные ноздри быстро-быстро сокращаются втягивая человеческий запах, а Юнги потихоньку подминает его под себя, чтобы оказаться постепенно сверху. У Чимина от удовольствия выпускаются клыки и коготки, которые он прижимает к себе, как большой кот. Они лежат так по ощущениям часа полтора, уткнувшись друг в друга лицами и крепко обнявшись. Чимин оказывается на спине и не открывает глаз, его маленькие ладони аккуратно прижимают к своей груди руку Юнги и он сворачивается постепенно в калачик. Дыхание выравнивается и становится глубоким. И Юнги сейчас очень надеется на то, что вампиры крепко спят.       Он дерзко и безрассудно пытается сбежать. Нежности нежностями, но такой шанс на побег просрать непростительно. Стремится слезть на пол и изо всех пытается не материться — ибо нахуя вообще делать такие необъятные кровати, с которых хер сползешь? Он ощущает ступнями мягкий ковер и неслышно, на негнущихся ногах, семенит к двери. Втискивается в полуприкрытый проем и оборачивается, чтобы убедиться в том, что Чимин спит. С кровати на Юнги внимательно таращатся два алых огонька. Чимин не спит. Беглец шугается и дает деру, совершенно не понимая, в какую сторону бежать. Единственная дорога, которая ему знакома — дорога до столовой, из которой нет выхода. Поэтому он решает бежать в обратном направлении. По обе стороны от него бесконечные двери, в конце длинного, освещенного свечами коридора занавешенное черными шторами окно. Он хватает первую попавшуюся ему под руку вазу и замахивается, чтобы разбить его. В этот момент его внезапно дергают за шкирку, больно выворачивают руку и грубо впечатывают в стену, так сильно, что весь воздух из легких выбивает. Ваза в его руках до того хрупкая, что лопается, стоит ей только соприкоснуться с полом. Чимин смотрит ошалевши на осколки под их ногами и быстро оглядывает Юнги с головы до пят. Юнги не ранен — его бы уже сожрали в том случае. Он стоит, стараясь не двигаться и что-то ему подсказывает, что если шевельнётся неправильно — лихо вывернутая за спину рука станет сломанной. Чимин выглядит напуганным, но не говорит ни слова, закрывает глаза и, сконцентрировавшись, обращает тяжелый взгляд на Юнги. Юнги выдергивает из реальности так резко, а вокруг становится слишком тихо, будто кто-то невидимый выключает звук. Чимин давит на человеческое сознание собственным воздействием, тем самым, как при первой их встрече. Которое в корне отличается от методов, что к нему обычно применяет Хосок.       — Почему у тебя до сих пор стоит? Третий час пошел… — нервно и отчаянно вопрошает Чимин, комкает одеяло в области паха Юнги, чтобы в глаза не бросалось, и устало вздыхает.       Он настолько невинно недоумевает, надувая при этом свой клювик, что Юнги с ума сходит каждую секунду. Он бы сосал эти пухлые губки до посинения. У него, вероятно, зрачки сейчас превратились в сердечки. Вот у Хосока гипноз правильный, а то, что делает Чимин — это какое-то бесконтрольное совращение. И он совершенно точно не догадывается, какой именно эффект на чужое сознание производят его способности. Юнги лихорадит от желания, но он не может пошевелиться, стоит у него как каменный, а Чимину, кровожадному убийце и вампиру со сверхспособностями, неловко.       Чтобы не стояло, надо подрочить. Или пососать. А еще… У Юнги три часа в голове сплошное порево, а ноги сами в стороны разъезжаются. Он очень плохо соображает и обильно потеет. У него пижамные штаны уже промокли от предсемени и внизу живота свербит так, что хочется выть, но он лежит как пришибленный и глаз с Чимина свести не может. Хвала вселенной, он способен хотя бы смотреть. Член налит так, что вот-вот лопнет и дергается каждый раз, когда Чимин заглядывает под одеяло в надежде, что стояк рассосался сам по себе. Он смотрит на Юнги виновато, как нашкодивший щенок. И вместо того, чтобы помочь, отчаянно паникует. Суетится и роется в телефоне, вероятно в поисках ответов. Его это действительно заботит — Юнги на периферии сознания за все это время уже начинает относительно трезво думать. И надеется, что Чимин сообразит наконец и возьмет инициативу свои ледяные пальчики — не маленький ведь. Однако тот продолжает растерянно хлопать красными глазами, чем больше времени проходит, тем сильнее он паникует и в итоге решается позвать на подмогу аджуму.       Он говорит ей, что боится за Юнги, что трехчасовая эрекция, как ему кажется, плохо влияет на организм. Аджума с ним соглашается. И просит маленького подождать за дверью. А потом закатывает рукава. Аджума — женщина решительная, она осматривает Юнги строго и пытается определить фронт работ. Уходит в ванную мыть руки и возвращается с тюбиком крема в руках. Аджума — женщина понимающая, она накрывает распахнутые в шоке глаза Юнги полотенцем и резко стягивает с него штаны вместе с бельем до колен. У Юнги сердце ухает в пятки и внутри себя он визжит как маленькая девочка. Это не может быть правдой. Это сон. У аджумы очень ловкие руки, но для того, чтобы освободить член Юнги от вампирского наваждение ей приходится приложить немало усилий. В какой-то момент в комнату заглядывает обеспокоенный Чимин, чтобы тут же вылететь обратно за дверь. Юнги от одной только мысли, что он там увидел кончает вдруг так ярко, что тело его выгибается навстречу чужим руками, а сам он продолжительно и болезненно стонет. Он понимает что должно быть не так, что наваждение это может снять только Чимин, а аджума, которая самоотверженно дрочила ему сорок минут заслужила если не обращения в вампира, то щедрого денежного вознаграждения.       Юнги забывается и проваливается в тяжелый сон, в котором нет места никому кроме Чимина.