Что мы делаем в тени

      Юнги бы тоже не стал трахать свою еду, особенно, если бы у еды был характер ворчливого старика: мелочного, потрёпанного жизнью пердуна с хроническим недосыпом и мигренью. Да и не только характер — тело у еды, допустим, тоже далеко не первой свежести. Насколько понятие ситофилии (сексуального влечения к еде) применимо к вампирам? Может, у них вообще табу на интимную связь с людьми. Может, для кровососов это отклонение от нормы, грязный фетиш, сексуальная девиация? Межвидовой секс — дело тонкое.       У Юнги в жизни отродясь не случалось настоящих любовных драм. Первое признание в чувствах, отказ, первый брошенный им человек, отвергнутый он сам: растоптанный, униженный, но не сломленный — не то, чтобы он воспринимал все эти обыкновенные бытовые разногласия близко к сердцу — подумаешь. Незаменимых нет. А в жизни его встречались проблемы и посерьезнее. Как сейчас, когда надежда на спасение тает с каждой минутой, а единственный «доброжелательный» к нему злоумышленник не собирается отпускать на волю. И именно в этот пиковый момент его бестолковой жизни, зачерствелое сердце Юнги решает отмереть и пуститься во все тяжкие. Страдать, ухать в пятки боязливо, трепетать от предвкушения встречи и сладко поджиматься от каждой мимолетной мысли о зубастом вампиреныше.       На самоанализ у Юнги времени уйма: он расставляет мысленно в своей голове деревянные стульчики, рассаживает на них свои толпящиеся копии и проводит долгие философские семинары на тему «Пак Чимин — мой Эдвард, но я ли его Белла?». И все они, эти его гадкие брюзжащие бледнокожие копии, все, кроме одного, того самого, которого ранили в самое сердце, не желают слушать его романтичный бред и твердят упрямо: у нас стокгольмский синдром. И симптоматика вся на лицо, как выдержка из википедии: Юнги сочувствует несчастному вампиру, оправдывает его действия и считает свою жертву необходимой, полезной. Это обычная реакция на травмирующее психику событие. Ничего особенного. Юнги, у которого кровоточит то ли под ребрами, то ли из соска, шипит на них в ответ как маленькая вонючая кошка из мусорки. Предупреждающе, враждебно. Он отстаивает свое маленькое право на надежду, а сам ныряет с головой в пучину отчаяния. И тихонько сходит с ума.       Его отшивает вампир, очень пассивно отшивает. И не то, чтобы отшивает — Юнги ему и не думал признаваться (хотя бы потому, что не может) в том, что сам еще до конца не осмыслил. Просто не хочет дотрагиваться до него (вампир) — судя по всему, даже мысли такой не допускает. Доводит до исступления своими дьявольскими выкрутасами, своим порочным ахалай-махалаем. А потом брезгует коснуться лишний раз. Ну, то есть Юнги его в плане романтическом совсем не интересует — нетрудно догадаться. Чимин просто приходит когда ему вздумается и нюхает его тело как ароматную сдобную булочку. Аппетит нагуливает. На этом полномочия Юнги всё. Его обязанность лежать и не тухнуть (в прямом смысле).       Очень ранит, когда тебя не признают как личность, не дают и слова выговорить, презентовать себя в выгодном свете, приданое показать. Отвергают в контексте «прости, но для меня ты всего лишь еда». Ранит в самое сердце, саднит горько в подреберье, отдает в левую лопатку. И можно так лежать и упиваться собственным бессилием и бесполезностью круглые сутки. Закрыть глаза и уйти в альтернативную реальность, не пытаться расшевелиться и разлагаться в пошлой обстановке теперь уже своего личного будуара.       Можно, но как-нибудь в другой раз. Потому что Юнги — очень вредная еда. Благодаря накопившемуся внутри возмущению он начинает говорить. Точнее, тело его теперь умеет мычать — деревянный, как не свой язык все еще ворочается еле-еле, но голосовые связки постепенно начинают пробуждаться, вибрировать. Теперь он мычит, не замолкая, на разные лады все те часы, что бодрствует. А мычит так настойчиво и отчаянно потому, что после того эпизода с эрекцией и аджумой Чимин к нему перестает ходить. Вообще. Юнги чувствует, что он где-то рядом, под дверью, может, сидит тихонько, и надеется, что вампиреныш все же откликнется на зов и явится с повинной. А извиняться перед Юнги нужно за очень многие вещи.       Чимин не является, на монотонное мычание не реагирует никто, даже аджума, которая навещает его по пять раз на дню. На фоне вопиющего безразличия Юнги распоясывается совсем, работает глоткой без устали: связки с каждым днем разрабатываются, крепчают, голос становится громче, увереннее. А потом к нему является этот и Юнги понимает, что своим горловым пением накликал на себя беду.       У Беды экстравагантная шуба до пола из мерцающих в полумраке черных перьев, расстегнутая до пупа черная рубаха и кожаные брюки. Несмотря на чересчур расфуфыренный и гламурный вид, Беда производит основательное впечатление: смотрит на Юнги безразличным, испытывающим взглядом и каждой клеткой своего немощного организма он чувствует, как от этого воистину потустороннего существа исходит тяжелая, давящая аура. Перед ним Сатана во плоти, дьявол собственной персоной.       — Загостился ты у нас, — гудит Сатана своим низким, обволакивающим голосом, есть что-то в его интонациях гипнотическое, волшебное: до Юнги даже не сразу доходит смысл сказанного. Он будто плавает по волнам, убаюканный звучанием густого ровного голоса.       Сатана садится рядом: небрежно и расслабленно, здесь он хозяин положения. Начинает что-то деловито расставлять на прикроватной тумбе. У Юнги перехватывает дыхание, когда на предплечье ему накладывают резиновый жгут, а в месте локтевой вены дезинфицируют кожу. Он чувствует как игла легко протыкает его плоть, а дыхание сбивается само собой. У Сатаны лицо совершенно безучастное, снисходительное и скучающее. На его ладонях черные латексные перчатки, однако что толку — рукава шубы своей хоть бы закатал. Искрящиеся изумрудом перья от нее во все стороны. Процедура стерильная. И стильная.       Он забирает кровь профессионально, как медбрат на станции переливания и Юнги отсчитывает про себя секунды, которые тянутся бесконечными минутами. Следит цепким взглядом за неподвижным профилем, изящным, словно росчерк пера. Убийственная сверхъестественная красота. Интересно, вампиры становятся красавцами после обращения или они в свои ряды набирают исключительно людей с выдающимися внешними данными?       Сатана наполняет пакет для сбора крови до полна, обрабатывает место укола, нюхает кровь Юнги. Слизывает остатки с катетера, морщится брезгливо.       — Мужская кровь отвратительна, — комментирует он. — Еще и такая возрастная.       Если Юнги в свои двадцать шесть для него возрастной — какая тогда ему по вкусу?       — Люблю малышей, — острозубо и обаятельно скалится Сатана, у Юнги по позвонкам начинает струиться жуткая изморозь. — А в двадцать шесть люди уже вторсырье.       Это либо простое совпадение, либо его мысли сейчас читают в прямом эфире. Вот честно, Юнги второму варианту даже не удивится. Хотя да, не по себе как-то. И тут сходу-то и не разберешь от чего именно: от вампирской грудничковой диеты или его неожиданных «экстрасенсорных» способностей.       Сатана скучающе глядит на Юнги сверху вниз, у него бездушные бордовые глаза существа, которому абсолютно нечего терять. Жестокий, будто отсутствующий взгляд, губы изломаны брезгливо, а на кончике носа выделяется яркая родинка. Выглядит по-дурацки в этой его неземной идеальности. Будто козявка налипла. Юнги усилием заставляет себя отвлечься от разглядывания вампира, но эта неестественная, плотоядная красота настойчиво приковывает к себе взгляд. Совсем как опасный ядовитый цветок, притягивающий своим ароматом и ярким цветом различную примитивную мошкару. Юнги не мошкара, поэтому он заставляет себя увести глаза пониже, к собственной крови, что густой, темной жидкостью бултыхается в чужих руках: в пакете на глаз совсем немного, миллилитров двести, почти как американо с утра.       — Чимин-и бы поторопиться, уже стынет.       Возможность увидеть Чимина заставляет сердце трепетать, а тело непроизвольно дернуться целиком. Его официально пригласили распить Юнги? Или он сам почувствует и как акула устремится на запах свежей крови?       — Есть колоссальная разница между свежей кровью и простоявшейся. Даже одна минута играет значительную роль, — пускается вдруг в пояснения Сатана. — Считай, что с каждой секундой твои шансы на выживание повышаются сразу на десять процентов.       — Тэтэ?       Юнги думает, что Сатане больше идет имя, которое придумал он. Еще ему подходит Виктор, Винсент, Валентино… Но никак не детское Тэтэ.       Чимин не заставляет себя долго ждать. Хрупким силуэтом он бесшумно образовывается в дверном проеме и стоит как вкопанный. Щиплет пальчиками кончик носа, стараясь не принюхиваться, но глаза его загораются ярче с каждой секундой, а черты лица хищно заостряются.       — Зачем? — гнусавит он, явно пытаясь дышать ртом.       Колеблется, медленно подходит ближе, Юнги видит, что его изящная фигурка напряжена, а тугие мышцы бугрятся под бледной кожей, как у хищника, подкрадывающегося к добыче.       — Ты прекрасно себя контролируешь, — хвалит его Тэтэ. — Не зажимай нос — это мало помогает. Просто попробуй на вкус.       Чимин не смотрит на Сатану, но руку с лица убирает. Навострившийся как птица на охоте, стеклянным взглядом он таращится на Юнги, ноздри его сокращаются хаотично и можно почувствовать, что благодаря немалому усилию воли он справляется с жаждой. Контролирует себя — с явным трудом, но контролирует. Кажется, что Чимин слышит как стучит сердце Юнги, как пульсирует кровь в ушах, как струится она по венам. Глаза его становятся потусторонними, гипнотическими, а сам он будто полностью живет организмом Юнги: чувствует каждый его вздох, движение, запахи и даже эмоции.       Тэтэ подает ему пакет с кровью, но завороженный человеческим телом Чимин инстинктивно отмахивается от протянутой руки. Неприкрытый пакет разбрызгивает теплую жидкость на его белоснежную футболку и уныло шлепается на пол. Вампиреныш тут же испуганно дергается назад, к двери, но Сатана впивается в его руку, держит насильно подле себя:       — Не убегай, терпи… — говорит он с нажимом и Чимин замирает на месте, слушается его с явной неохотой и беспомощно куксится, совсем как ребенок. — Дыши. Чувствуй…       — Отпусти, — нежным ломким голосом бубнит Чимин, дергая тонкое запястье на себя.       — У него явные проблемы с печенью и желчным. Холестерин, сахар… Шкалят гормоны. Постоянный стресс, весь прокуренный и питался явно каким-то мусором. Не советую употреблять таких, но тебе нужно учиться правильно принимать пищу. Хватит тянуть.       «А про печень и желчный можно поконкретнее?» — думает Юнги, разглядывая Сатану уже совсем под другим углом.       Вампир-диагност перехватывает руку Чимина в уже более мягком захвате, заботливо оглаживает подушечками пальцев его ладонь, ухмыляется едва заметно, а Юнги тем временем смакует невольно немыслимый коктейль из первобытного страха, зависти и ревности.       — Ты не обратился. Ты в сознании. Просто учись противостоять жажде, не трусь. Все будет в порядке.       Чимин вдыхает воздух глубоко, медитативно. С присвистом. Глотает его жадно, раскрытым в немом оскале ртом. Такому аккуратному нежному мальчику очень не подходят эти неестественно острые и длинные клыки. Чимин со смаком облизывает их вместе со своими губами язычком и Юнги слышит, как он урчит. Утробно, будто звук идет из самого живота, тихо-тихо. Смотрит своими зрачками-точками в лихорадочно блестящие человеческие глаза. Юнги цепенеет перед Чимином и перед тем, кто выглядывает из-за красноты его очей.       — Я пошел, — говорит Сатана, отпускает руку Чимина, и Юнги даже не замечает как он исчезает из комнаты.       Чимин делает шаг назад, еще один. Пятится, неуверенно замирает на месте и настороженно разворачивает голову к дверям. Его жесты резкие, быстрые как у хищника, он ведет головой напряженно, мотает и хрустит шеей. Подходит заново к Юнги тихонько, будто боится спугнуть, поднимает с пола пустой пластиковый пакет, разглядывает его пристально, в свете тусклых желтых ламп кровь кажется черной. У Юнги кишки слипаются от щекочущего внутренности страха, он чувствует как покрывается липким потом, а дыхание его невольно учащается, становится поверхностным. Сознание в панике, а мозг шлет бесполезные импульсы немощному телу: нужно бежать, прятаться от кровожадного убийцы! Его тело бессильно трепыхается пару раз и он чувствует себя мухой, угодившей в паучью сеть. Чимин как околдованный все разглядывает пустой пакет, облизывает на пробу испачканный остывшей кровью палец. Зажмуривается, блаженная улыбка наползает на демоническое лицо и Юнги чувствует чужое возбуждение, явный эмоциональный подъем — будто вампиреныш ширяется на его глазах героином. Он присасывается жадно к жалким остаткам в пакете, острым коготком рвет его по шву и тщательно вылизывает, дышит часто-часто, шумно втягивая ноздрями воздух, раздосадовано уркает под нос — мало. То, что расплескалось на пол уже впиталось в ковер и Чимин отстранённо глядит вниз на свою футболку, хватается за край, скручивает, подносит ко рту и шумно присасывается к хлопковой ткани. Ладонью собирает то, что просочилось на рельефный живот, слизывает все без остатка с пальцев.       — Опять у тебя… — говорит он абсолютно трезвым голосом, замечая бугорок в штанах Юнги.       Юнги мысленно пожимает плечами — ну да, у него опять слегка привстал. Он, оказывается, любитель острых ощущений и бладплея.       Страх начинает отступать, стоит только услышать дрожащий голос Чимина. Понурив голову и не выпуская изо рта край футболки, посасывая ее отстраненно, совсем как ребенок не отученный от соски, он бредет к Юнги, скромно присаживается у ног как кот, которому хозяин запрещает залезать на кровать.       — Ты очень вкусный, — с искренней жалостью в голосе говорит Чимин.       Юнги мычит в ответ нечто похоже на «угу», а вампиреныш смотрит на него абсолютно поплывшим алым взглядом и несмело улыбается. Юнги опять захлестывает нежность и чувство собственной незаменимости. Он ведь правда не просто так здесь тухнет? Отвлекает внимание особо опасного преступника, берет весь удар на себя. Юнги может вампиренышу кровь свою добровольно предложить, а еще у него много чего интересного можно пососать.       — Скоро ты станешь совсем невосприимчив к воздействию хена. Они предполагают, что ты потомок каких-нибудь охотников на вампиров.       Охотники на вампиров? Как в комиксах, в фильмах? Хотя, чему удивляться — перед Юнги сейчас сидит живой вампир. Или мертвый? И чем вообще охотники отличаются от обычных людей? Осиновый кол у них в комплекте с плацентой идет или вода святая? Юнги вот чеснок обожает и когда готовит гамбас, чеснок туда не кладёт, а прямо хуярит, от сердца. От души. Брат старший его тоже чеснок обожает. И отец. Является ли это чертой, характерной для охотников на вампиров?       — Обычные люди не могут противостоять их способностям… Нашим. Но я не знаю точно. Я ни-че-го не знаю и не умею.       Юнги тянет возмущенно: «а-а!», что значит явное несогласие со внезапным вампирским самобичеванием. Чимин терзает себя вещами явно от него не зависящими и требует от себя слишком многого. Юнги не эксперт в вампирской психологии, но знает толк в больном перфекционизме и сказал бы пару ободряющих слов мелкому, если бы только мог. От бессилия он чуть тихо подвывает привлекая внимание Чимина. И злится на себя за свою немощность.       — С-с-сука…       — Что?       Окей это первое слово, которое с трудом произносит парализованное тело Юнги и оно явно не звучит ободряюще.       — Ты… это мне? — у Чимина голос ломается тихонько и он опять утыкается мордочкой вниз, как напрудивший на хозяйскую кровать кот. — Прости…       «Нет!» — кричит внутри себя Юнги и пробует совладать со своим тяжелым языком еще раз.       — Ш-ш-ш-с-с-с, — он теперь может довольно просто произносить шипящие звуки. Контроль над языком возвращается первым наверное из-за того, что Юнги сконцентрирован в последние дни именно на речевом аппарате.       — Сука? — кротко интересуется Чимин, не поднимая явно обиженной головы.       Хочется дать ему подзатыльник.       Чимин будто чувствует все мысленные сигналы и наконец садится лицом к Юнги. С интересом и каким-то улыбчиво-немым укором следит за его потугами выговорить из себя что-нибудь не матерное, а потом отвлекается и громко говорит в пространство:       — Да, можете убрать.       Краем глаза Юнги замечает, как осторожно в комнату проходит аджума, с опаской глядит на них, шустро скатывает грязный ковер и быстро-быстро протирает горько пахнущей хлором тряпкой испачканный кровью пол. Аджуму явно трясет от страха, когда она видит слегка взбудораженного Чимина. Должно быть, это как убираться в вольере у опасного зверя. Юнги думает, что бедную женщину удар хватит раньше, чем ее обратят. Если ее здесь кто-то вообще собирается обращать.       — Спасибо, — говорит Чимин подчеркнуто вежливо, явно для того, чтобы подбодрить посеревшую от страха аджуму.       Он откидывается на кровать и выглядит неотразимо. Как лощеный хищник, лениво бьющий хвостом по груде костей, а когда Чимин, впервые за долгое время, вновь льнет к нему, Юнги не может даже вдохнуть: в алых глазах до сих пор плещутся красные отблески жажды. В коридорах особняка утробно воет сквозняк — специально, чтобы выветрить запах крови; слышно, как вдалеке гулко хлопают под порывами ветра ставни. Кажется, на улице буря или идет сильный дождь.       — Не злись, — сладкий шёпот обжигает кожу. — Юнги, — после короткого молчания тянет Чимин, шумно втягивая воздух — запах его неопрятно отросших волос.       Юнги не злится, просто Чимин его натужное дыхание и матерное шипение толкует по-своему. Он бы и постарался опровергнуть эти его ложные догадки своим многозначительным мычанием, но захлебывается собственным вдохом, когда холодные губы нежно обхватывают его мочку уха. Чимин прижимает его к себе ближе, теснее — подсовывает под него свои руки, обвивает вокруг напрягшейся спины, закидывает сверху ноги. Как змея, вьющая тугие кольца своим телом вокруг обездвиженной жертвы. Юнги чувствует, как в бок неприятно впивается что-то острое, наверняка какой-то браслет или кольцо. К этим обжигающим холодом объятьям невозможно привыкнуть, тело с трудом привыкает к контрастной температуре, расслабляется постепенно, и он ощущает как прозрачно-легкой вуалью их окутывает нежность. Юнги явно чувствует запах влажной хвои и земли — Чимин пахнет смолой. Наверное, охотился в лесу.       Вампиреныш жмурится довольно, будто напоенный молоком котенок. Носом он плотно утыкается в скулы Юнги, хватает губами чужие вдохи и кутается в согревающие объятия, выгибаясь, прижимаясь к неподвижному телу теснее, до разливающейся по нервным окончаниям приятной истомы.       — Ну и вонь тут стоит! — бодренько врывается в будуар Юнги Хосок, машет активно перед лицом ярким китайским веером, проходит прямиком к кровати.       Чимин нехотя сползает с Юнги, его футболка уже успела высохнуть и топорщится теперь коробом, скрученная спиралью возле пупка. Грязная, испачканная бурой кровью. Хосок неодобрительно смотрит на него как родитель на чумазого ребенка и тот стыдливо опускает свои яркие глаза.       — Живой.       Ну вот все и в сборе.       Черной тенью из темноты неслышно выныривает Сатана и давит на своем аристократичном лице крайне самодовольную улыбку. У этих двоих явно был спор на жизнь Юнги.       — Живой, — с сожалением говорит Хосок и смотрит на Юнги так, будто Чимин затащил в постель лишайную собаку с улицы. — Поэтому нужно срочно что-то решать! Серенады его круглосуточные уже все нервы мне вымотали. Почему я в собственном доме должен ходить с берушами в ушах?       Хосок щелкает веером нетерпеливо и обращается уже к Юнги:       — Не хочешь ничего сказать?       Осознание того, что теперь он свободно может двигать челюстью и языком приходит сразу:       — Освободите меня? — говорит Юнги своим охрипшим и севшим голосом, осторожно так, на пробу.       Хосок возражает тут же:       — Мы бы отпустили тебя, может быть, но вот в чем загвоздка — ты полицейский и имеешь доступ к тому, чего трогать не следует.       — И зачем тогда спрашивать меня о чем-либо? Если сами все решили? Просто убейте меня. Я не домашний скот, — заявляет Юнги решительно, не моргнув и глазом.       Насчет «убейте меня» он блефует бесстыдно, потому что уже просек, что убивать его так запросто не станут. Он гонит пугающие мысли прочь, стараясь лежать перед тремя вампирами расковано и смело. По крайней мере у него есть молчаливая поддержка в лице Чимина (хотелось бы надеяться на его поддержку). Юнги не разболтает их тайну никому, потому что нет смысла воевать с целым миром и устраивать вампирский геноцид — в этой битве он не одержит победу, да и не всрались ему всякие революции. Ему очень случайно открылся чужой мир и вампиров в нём не двое или трое. И что-то подсказывает ему, что существуют там не только вампиры. Природа устроена куда сложнее, чем Юнги думал. Он же не добивается с пеной у рта истребления белых акул или медведей, которым люди на зубок так же время от времени попадают. Юнги в таких глобальных вопросах вообще очень пассивен — ему мусор порой лень сортировать, и кофе в одноразовых стаканчиках он без зазрения совести употребляет.       А Сатана все глядит на его раскованное и бесстрашное тело своими умными глазами и говорит:       — Отпустим его. Он не будет трепаться. Ему лень.       Хосок не делает ничего, просто хмыкает, а Юнги начинает ощущать покалывание во всем теле. Он делает вдох и резко садится, в глазах пестрят мушки:       — Ты можешь читать мысли, — бесцветно, но утвердительно выговаривает Юнги и медленным, неуверенным жестом дотрагивается до своего лица.       — Не совсем.       Наверное, его так долго держали в плену только потому, что Юнги лежал и очень интенсивно визуализировал мысли, в которых он арестовывает в этом доме всех и каждого. Еще он очень ярко мечтал о Чимине, хотелось бы, чтобы именно эти мысли обошли Сатану стороной.       — Не обошли, — говорит Сатана, а Чимин непонимающе сводит брови домиком — он понимает, что этот упырь роется в голове Юнги и вероятно тоже хочет знать, о чем они там толкуют.       — Почему бы вам просто память мне не стереть, раз уж вы тут все такие одаренные?       — Если бы среди нас был вампир, способный воздействовать на память, тебя бы здесь не было, поверь мне.       — А вы уверены в том, что я не буду трепаться? — Юнги конкретно смелеет под взглядом Чимина, которому явно не нравится происходящее, он все пытается что-то сказать, раскрывает рот, но не решается.       — Тебя просто примут за умалишенного, — фыркает Хосок и начинает обмахиваться нервно веером.       — Я же полицейский, вы забыли? У меня связи, друзья во многих учреждениях.       — Тебя примут за умалишенного твои друзья-полицейские.       — Теперь, когда у меня сошлись многие недостающие детали в головоломке я действительно далеко зайду в своем расследовании…       — Ты хочешь, чтобы тебя убили, судя по всему? Говори прямо, чего ты добиваешься.       Юнги не хочет, чтобы его убили, интуиция просто подсказывает ему: нужно ковать железо, пока горячо.       — Я хочу компенсацию за мое потраченное впустую время.       — Совсем припух? Мы даруем тебе жизнь.       Юнги нагло откидывается назад на подушки, в свое уже привычное положение: руки на животе смиренно сцеплены в замок, постная морда и глаза в потолок. Ложится и начинает бесстыдно шантажировать троих вампиров-похитителей:       — Требование к вам у меня одно — пусть все забудут о моем звонке на работу.       — Повторюсь, я не волшебник и память людям стирать не могу.       — Загипнотизируй их? Как меня?       — Это не гипноз, а дар убеждения. Я убедил тебя в том, что тебе лучше впасть в полный ступор. Ты хочешь, чтобы я это проделал с целым полицейским участком? Нет уж, извини.       — Убеди мое начальство в том, что я был в командировке, на секретном задании, под прикрытием или в разведке — неважно. Главное, чтобы они зафиксировали это в документах и я мог спокойно вернуться на свое место. Чтобы мое отсутствие не повлияло на карьеру.       — Тебя легче сожрать, честно.       — Не сожрете. Меня трогать можно только Чимину, так ведь?       Чимин не отвечает, несмотря на то, что взгляд Юнги обращен именно на него. У вампиреныша отчего-то дрожит подбородок и в глазах Сатаны от этого, помимо неприязни к «припухшему» смертному, мелькает усталая обречённость. Никто не удостаивает Юнги ответом. Хосок и Сатана тихонько шмыгают из комнаты прочь, как любят это делать и оставляют его наедине с Чимином.       Юнги садится на край кровати в предвкушении — наконец-то он может полноценно и без страха (разве что совсем чуть-чуть) контактировать со своим похитителем. Его тело одолевает неприятная слабость, а руки кажутся чужими, Чимин будто чувствует это, глядит встревоженно, пристраивается рядом, бок о бок, робко интересуется:       — Как-то это быстро все… Может, ты лучше с нами останешься?       — Что? Зачем?       — Будем жить вместе? Тэтэ сказал, что ты ко мне хорошо относишься. Это же так?       — Хорошо отношусь, да…       — Тогда вернем все как было? Хосок больше не будет тебя подавлять! Просто живи с нами, но не как слуга, а как друг. Будешь помогать мне справляться с жаждой, а сам не будешь ни в чем нуждаться. У Хосоки-хена во владениях лес и озеро, в котором много рыбы и своя ферма, а еще лошади скаковые… Тут есть чем заняться!       — Ты уверен в том, что этот твой детский эгоистичный замысел сможет меня заинтересовать?       — А ты уверен в том, что сможешь убедить меня отпустить тебя?       Тут до Юнги доходит, что финальный босс — вот он. Не Сатана и Хосок, которым явно невтерпеж вытурнуть его из стен своего логова, а Чимин, который совершенно точно хочет держать его при себе как ручного зверька. Сидит и как-то очень неуверенно ему дерзит.       — Я понимаю, ты переживаешь не лучший период в своей жизни… Проблемы со стоматологом, новая диета, бессмертие и все такое… Но при чем тут я? У меня есть своя жизнь.       Чимин не находит, что ответить, потому что с самого начала понимает — ему его не удержать простыми обещаниями. Либо силой, либо никак. Он зябко пожимает сахарными плечиками и Юнги млеет, не в силах сопротивляться его природному очарованию.       — Мы больше никогда не увидимся, если сегодня ты уйдешь. Хены не позволят, — говорит Чимин и Юнги с трудом проглатывает плавленую горечь.       Он крепко стискивает своего хищного мальчика, холодного, что могильный камень, опасного, неожиданно родного. Любимого? Заставляет повернуть лицо на себя, не в силах оторвать завороженных глаз от спелых, влекуще алых губ. Опаляет стылую кожу живым дыханием, припадает к устам сладко и тягуче, как давно уже мечтал. Чимин ледяной. Освежающий — его ротик как мятная жвачка на Эвересте. Юнги трепетно втискивает язык между мягких губ и ловит удивленный вдох. Сам он вздыхает не менее удивленно, вернее сказать пораженно. Шокировано.       У Юнги немеет рот, стремительно — как от обезболивающего укола у стоматолога. Он не чувствует язык, гортань, становится трудно глотать, разбухают лимфоузлы на шее, как при аллергической реакции. Прозрачная слюна течет по задеревеневшим губам, Юнги ошалело подскакивает на ноги, ловит свое бледное отражение в ажурном зеркале. Рот перекошен, подбородок на ощупь резиновый, а челюсть почти не двигается. Он не чувствует половину лица, будто в десна ему вкололи лошадиную дозу лидокаина.       — Фто фа фуйня? — еле выговаривает Юнги, отстраняясь от притихшего Чимина, который вытирает тыльной стороной ладони рот и смотрит изумленно:       — Зачем ты меня поцеловал?       Липкое, муторное чувство неуверенности, осознание, что да, все его догадки подтверждаются — Чимин действительно хочет только дружить и потреблять, туго стягивает застывшее горло. Напряжение, тянущееся из разбитого человеческого сердца струной пронзительно звенит в воздухе.       — То ефть тебе мофно теретьфя об меня, нюхать фафами, а мне нет? — вопрошает Юнги отчаянно, а замешательство на лице Чимина приобретает грандиозные масштабы.       — Тэхен говорил, что вы привязываетесь к нам… Я не думал, что в таком смысле.       — А ф каком ефе? Ты фо фсеми фвоими друзьями обфымаефся или фто? Мофет фофытельфтвуеф тофе фо фсеми?       — Я… Не понимаю, что ты там шипишь… Прости. Хены все исправят в твоем участке, как ты хочешь.       Чимин резко отдергивает от себя протянутые к нему руки Юнги и, не оборачиваясь, уходит. Так они видятся в последний раз.       — У нас есть железы, вырабатывающие нечто похожее на природный анестетик. Как у комаров, — поясняет Хосок и глядит на Юнги, сидящего с распухшим и перекошенным ртом как-то человечно, с сочувствием. — У нашей слюны сложный состав — благодаря ей мы можем кусать своих жертв безболезненно.       Юнги завязывают глаза и увозят домой. На этом вампирская глава в его жизни завершается. Больше его никто не потревожит, как и он сам не будет ворошить гнездо кровососов.       Вожделенная свобода, о которой он так мечтал, не ощущается никак. Он входит в свою пыльную квартиру, смотрит на календарь отстраненно — минус три месяца его жизни, очень бесполезно проведенные на кровати, в объятьях холодного корыстного вампиреныша. Юнги совсем не радостно, поэтому он как можно быстрее возвращается к своей обычной жизни. Убирается дома, едет в магазин за продуктами, заполняет образовавшуюся пустоту первым попавшимся под руку виски. Ничего потустороннего в его жизни будто и не было. К нему теперь никто не жмется зябко, не нюхает запястья, не обнимает и не сопит на ухо. У него стокгольмский синдром, который не обсудить с психологом. И пускай тот одинокий маленький Юнги, живущий в окружении своих более рациональных и продуманных копий, даже не заикается о любви.       В участке он без сожалений удаляет с компьютера свои папки с наработками, отправляет в бумагорезку все распечатанные материалы. Босс убежден в том, что Юнги проводил важное расследование в Пусане и даже выдает ему щедрую премию. За спинами шепчутся — коллеги действительно думали, что он поплыл кукухой и спился за эти три месяца, благо, что к столу его за это время все равно никто не притронулся, только попиздили все ручки и стикеры подчистую. Теперь Юнги опять спит по три часа, просыпается к семи, на автомате едет на работу, чтобы проглотить пол-литра американо залпом и уныло копаться в делах насильников, мошенников и мелких воришек целый день. Спускается обедать в кафе напротив работы и фырчит ворчливо, когда к нему в пару набивается Жункок. Жункок находится непосредственно под его кураторством и совершенно точно знает, как подмаслить начальство в лице Юнги. Тратит уйму денег на курочку, соджу, кофе и параллельное аналогичное подмасливание других своих сонбэ. Безусый юнец Жункок, на взгляд Юнги, умом не блещет, но в физической подготовке фору дает даже капитану Седжину.       Капитан Седжин многого достиг к тридцати пяти годам: звания капитана, уважения сослуживцев, немалого числа успешных операций. Двухметровая машина для убийств в ботанских очках и с простодушной физиономией дружелюбного пса. Под его началом пятеро офицеров, ему доверяют все в участке и не раз прикрывали спину так же, как делал это он сам. Но Юнги в эти трогательные отношения оперативников не вникает, хотя Седжина по-настоящему уважает, вот только тот, после его возвращения ведет себя с ним как-то странно. Подозрительно. Откровенно сторонится и едва ли не отворачивается в его присутствии. Капитан Седжин сверлит Юнги необычайно пристальным и долгим взглядом в каждую их встречу, сам он никак не может этот взгляд поймать и осмыслить.       Задеревеневший детектив встает, хрустит и скрипит суставами по всему телу вкруговую, точно старик. Юнги заканчивает с писаниной на сегодня и уныло осматривает рабочее место: стол, погребённый под бумагами, карандаши, ручки, пустые стаканы. Он подхватывает свой пиджак со спинки стула, и не спеша шатается к выходу. По пути кивает и пожимает руки коллегам, таким же безрадостным и серым, как и он сам. Где-то в затылке бьется мысль, что зря он так рвался обратно в свою унылую рутину из вампирского логова. Может ему стоило остаться дружить с Чимином, увлечься верховой ездой, заняться фермерством, рыбачить, дышать свежим воздухом…       — Сонбэнним! Капитан Седжин нас бросил… — мнется перед ним Жункок, его явно не радует перспектива ужинать с Юнги этим вечером тет-а-тет.       — Нормально, — самому Юнги плевать на краснеющих стажеров, он согласен на любую компанию, лишь бы скрасить свой очередной безрадостный вечер. — За меня тебе платить необязательно.       Жункок ему сдержанно улыбается — явно надеялся, что и Юнги сольется, всю дорогу к облюбованной их участком раменной грустно молчит, а потом вдруг интересуется:       — Вы не против, если к нам присоединится мой друг? Он сейчас как раз неподалеку…       — Валяй.       Жункок угощает Юнги и Седжина ужинами довольно часто — таковы неуставные традиции в их старом коллективе. Младшие всячески пытаются наладить отношения со старшими, даже в ущерб собственному кошельку. Юнги зовет его Жункоком из вредности и старается не выделять среди всех новичков, которые поступили в их участок после выпуска. Но несмотря на свою напускную строгость все-таки старается угощать мелкого в ответ — не так давно он и сам был таким же и к этим дедовским традициям относится скептически. В раменной царит праздная пятничная атмосфера, вокруг них очень много людей средних лет в офисных костюмах. Теплый, приглушенный свет, располагающий к приему пищи, восхитительный запах еды, дразнящий голодный желудок. Их забронированный столик находится в самом неприметном углу и да, хорошо, что к ним присоединится друг мелкого. Компания из двоих молчунов-полицейских — такое себе.       Дожидаться друга Жункока Юнги не собирается — сразу заказывает себе порцию наваристого острого рамена.       — Итадакимас! — желает им приятного аппетита на японском кто-то очень взбалмошный, расталкивает Жункока беспардонно и элегантно усаживается рядом с ним.       У Юнги из рук картинно выпадают палочки, тяжелая самодельная лапша шлепается обратно в тарелку, разбрызгивая горячий бульон на его рубашку и стол.       — О, прошу прощения, должно быть я Вас перепугал, — доносится до него певучий голос с противоположной стороны и Юнги скромно отнекивается: все в порядке, не переживайте.       — Не позорь меня перед сонбэ, хен. Пожалуйста! — шепчет напряженно Чонгук на ухо долгожданному гостю и Юнги впервые зовет его по имени в собственных мыслях.       Ему просто интересно… Какого черта Чон Чонгук водит дружбу с вампиром?