Интермальчик (вычитывается)

В то, что они с Гагиком будут жить вместе как в прежние времена, Абрам не верил до самого конца. Пока они наконец-то не переехали в один из новеньких «кораблей» в западной части Васильевского острова. В конце семидесятых с одним из корпусов этой серии домов произошла чудовищная по временам СССР трагедия. Из-за нарушенной технологии с фасадами здание сложилось как картонная коробка. Потому «кораблей» ленинградцы ещё долго сторонились. И правильно делал, что не верил. Ошибки с откровенным совместным проживанием врач больше не повторил. Сначала он въехал в роскошную двушку на первом этаже. Как профессору Гагику Вачевичу полагалась дополнительная комната — рабочий кабинет. А Абрамка заселился в крохотную служебную «однушку» по соседству. Со стороны все их так и воспринимали. Как хороших дружащих домами соседей. К Гагику по-соседски вообще заскакивали многие. Кто посоветоваться насчёт «больнички» получше, кто одолжить «денежку» до зарплаты, кто показать затемпературившего ни с того, ни с сего или поранившегося по быту ребёнка. Гагик никому никогда не отказывал. Денег за консультации и услуги не брал. Потому в доме его любили. Может, кто-то из соседей и догадывался, что по-настоящему связывает двух одиноких мужчин, но на дворе стояла середина восьмидесятых. Пять лет назад отгремела Олимпиада, подарившая СССР первых детей-«цветов». К власти пришёл ещё непонятный Горбачёв, в воздухе уже начали витать идеи перестройки с «лицом развитого социализма», и на многие вещи стали смотреть сквозь пальцы, когда надо было успеть встать в очередь на импортный гарнитур, холодильник, телевизор. Когда столько времени стоило пристроить по связям ребёнка не просто в садик или школу, а непременно в хорошие. Статья 121 УК СССР по-прежнему существовала, но постепенно стала «политической». Сажали за неё по всей огромной стране уже далеко не тысячи. А тех, в основном, кто открыто сопротивлялся режиму или имел очень хорошее жилье в центре и сомнительную репутацию. Об этом Абрам хорошо знал, поскольку сам работал в милиции. Опером по несовершеннолетним его пристроил Гагик опять же по своим связям. Кого только не было среди пациентов врача. Но все они обладали самым ценным по тем временам: знакомствами, помогающими решить все проблемы по одному звонку. После армии выбор у Абрамки был небольшой. Сам он думал было двинуть в кладовщики или шоферы. Но Гагик Вачевич вовремя настоял, что это путь в никуда. Новую работу Абрамка ценил, но не любил. Рыжий веснушчатый безотцовщина, прущий любую неприколоченную моторухлядь и получивший за это кликуху «Мотор». Дебелая белоруска, выглядящая на добрую двадцатку и промышляющая по гостиницам вместо учёбы в ПТУ, где только числилась. К иностранцам девица не лезла, с валютой принципиально не связывалась, предпочитая отечественные деревянные. Жила под попечением родной тётки. Потому Абрамке только и оставалось, что вести с девицей воспитательные беседы в отделении. Официально проституции, как и гомосексуализма, в СССР не существовало. Неофициально — ещё как, и кто, как не Абрам, об этом прекрасно знал. Равно, как все уловки проституток. По таким делам Абрамку все чаще «привлекали». Начальство считало, что это «врождённое чутье», и постепенно повышало. С малолетками Абрамка возился все больше по привычке. Воспитательные беседы подросшая Рита-белоруска слушала с издевательской, словно понимающей ленцой и кликала опера «дядь Абрамой», намёкая, что он уже старик по её меркам. В отместку Абрамка заставляет её читать вслух Маркса в отделении, чтоб хоть чем-то занять, а сам в это время под монотонный бубнеж писал отчеты. Где-то на втором-третьем часу чтения книга летала Абраму в башку. Но и это казалось благословленным временем, во время которого деваху не надо было вылавливать по вестибюлям гостиниц. «Мотору» для чтения выпадал Энгельс. Других книг в отделении не было. Был, ещё, пожалуй, идейный бродяжка из с виду крепкой и вполне приличной семьи рабочих. Он с завидной регулярностью раз в один-два месяца срывался то автостопом, то на поездах в Евпаторию, называемую Абрамкой совсем по-другому из-за доставляемых проблем. «Еб*торнутый на всю голову», — вздыхал о пацане Абрам про себя. О таком Гагику слушать тоже было неинтересно. Потому о работе они практически дома и не говорили. Хотя за приключениями «юноши с явными техническими талантами», врач иногда с удовольствием следил. Паршивец успел выпить всю кровь Абрамке, когда в отместку за преследования принялся складировать дохлых крыс и котов у квартиры начальника по утрам. Особенное впечатление это всегда производило на супругу руководства. Из-за чего градус служебных разборок накалялся до бесконечности, а заданию мгновенно присваивался статус первостепенной важности, ради которого полагалось немедленно положить все силы на расследование ЧП. — Что, опять ночевать на коврике будешь? — шутил Гагик Вачевич, когда после очередного начальственного звонка Абрамка подскакивал, как ужаленный, и по старой армейской привычке одевался за время горящей спички, забойно матерясь. Своего телефона у Абрамки в квартире не было. За тем, чтобы получить номер, надо было встать на очередь. Но тогда звонить от соседей тоже считалось нормальным. Был это и железный повод «зайти в гости». — Тебе, бл*ть, смешно, а меня этот гондон малолетний заеб*л хуже смерти, — орал Абрам, — и вот же, сученыш, прямым текстом ультиматум выкатил. Мол, мы с вами, не маленькие уже. Вы от меня отстаньте, а я, сами знаете, от кого. — Ну, так и отстань от юноши. Он же, как ты говоришь, крадёт рухлядь. — Гагик, но он крадёт. И на него подают заявления, которые я обязан отрабатывать. — Юноша собирает нормальную технику и продаёт ее. На западе это называется предпринимательством. — А у нас это называется воровством! Стукнет восемнадцать, загремит как миленький. Не понимает, мудак, что отправится в колонию за какие-то копейки. Вот спустит начальство «палки», а мне что делать? Но последние месяцы Гагик судьбой «Мотора» вдруг перестал интересоваться. Врач уходил на работу рано утром и возвращался поздно. Иногда вообще ночевал у себя в рабочем кабинете. И с каждым днём выглядел все более измотанным, позволяя себе то, что никогда не делал раньше: срываться на Абрамке. Если бы это был кто-то другой, Абрам бы сразу подумал о новом любовнике. Тем более, что с сексом в эти последние месяцы у них было туго. Удивительно, но с Гагиком Абрамку на других вообще не тянуло. Хотя в спортивных клубах, к которым его приучил врач, были интересные тела. Да ещё и какие. На них Абрам, конечно, втихаря пялился, но понимал, что палиться с учётом работы не стоит. Из истории с армией он сделал правильные выводы. Пожалуй, и впервые в жизни Абрам был спокойно счастлив до этих последних месяцев. Потому резко изменившееся поведение врача и очень пугало. Посторонними запахами от Гагика Вачевича не пахло. Чужих волос нигде не было. Потаенных телефонных переговоров с каким-нибудь незнакомцем или незнакомкой он не вел. Более того, Гагик вдруг перестал следить за собой. Ходил по несколько дней заросший, в мятой одежде. Больше не посещал любимый бассейн и корт. Сумку со спортивными вещами, намертво поселившуюся в прихожей, Абрам регулярно проверял. Одежда в ней оставалась девственно чистой которую неделю подряд. Хлоркой и потом от вещей не пахло. Из-за одежды-то и начался очередной семейный скандал. — Что ты сделал с моим любимым пальто?! Почему я не могу его найти?! — набросился Гагик на Абрама, только вернувшегося с работы и зарулившего «позвонить» родственникам. — Я собирался на смену, и в чем ты мне прикажешь теперь идти?! — Гагик... — опешил Абрам, — Ты же сам сказал, чтобы я отнес его в химчистку. Мы говорили об этом только неделю назад. Я вчера отнёс... — И почему ты это сделал только вчера, а не неделю назад?! Сидишь у меня на шее, и ни черта не можешь помочь! «На шее» Гагика Абрам не сидел. Но когда были нужны деньги, врач доставал купюры и не задавал вопросов, зачем они требуются. Гагику Вачевичу вообще прощалось многое. Потому что любого хоть смольнинского, хоть кремлёвского старца врач был способен превратить за пару месяцев в пылкого «вьюношу», готового по первому зову ублажить любую самую требовательную молодуху. За это старцы были готовы отписывать целое «советское состояние». Опять же связи. Как-то раз Абрамка, покупая дорогие продукты на рынке, столкнулся нос к носу с коллегой по работе. Неудобный вопрос, откуда у мента такие бабки, напрашивался сам собой. Но также быстро нашёлся и простой — по советским временам — ответ. «Сосед попросил. Мне ж, как менту, плохого не продадут», — вскользь обронил почти правду Абрамка. Ответ коллегу устроил. Тем более, что себе самому Абрам дорогих вещей и техники принципиально не покупал. В «однушке» напоказ все было по-спартански просто. В отпуск они всегда уходили в одно и то же время, но ехали в разных направлениях, чтобы потом случайно пересечься хотя бы на недельку в условленном месте. На отдых Абрам копил весь год честно сам и не позволял Гагику Вачевичу платить по принципиальным соображениям. Потому обвинение и было абсурдным. — Хочешь сказать, я на твоем х*е в рай въе... Как раз в этот момент раздался очередной телефонный звонок. — Да, слушаю, — напряжённо рявкнул в трубку Гагик, замахав на Абрамку руками. — Нет, ни в коем случае! Я запрещаю применять этот препарат дальше. Слышите, категорически запрещаю! Да, под мою личную ответственность, бумаги подпишу... Вахтанг Малхазович поддержит, когда вернётся. Но пока его нет, мы не должны допустить... Не говоря ни слова, Абрамка оделся и хлопнул дверью, не надеясь застать Гагика вечером. Долго бродил сначала по обувным, потом по продуктовым, а когда вернулся, врач по-прежнему сидел за столом на кухне. Перед Гагиком стояла рюмка с коньяком. — Почему ты пьёшь, и разве тебе не надо было на работу? — удивлённо выдохнул Абрам. Алкоголь Гагик, как и все люди потреблял. Но крайне редко в будни, и уж тем более не перед работой. И не в одиночку. — Она внезапно отменилась, — выплюнул врач. — Извини, что так вышло с пальто. Я не должен был срываться на тебе. — Но сорвался. И это уже не первый раз, — кивнул Абрамка, доставая вторую стопку из буфета и присаживаясь рядом. Говорить об этом не хотелось, но и дальше молчать было трудно. — Гагик, что вообще происходит между нами? Тебе, что, опять надо на ком-то жениться для карьеры? — Так ты об этом в первую очередь подумал? — хмыкнул врач. — А о чем ещё я должен был подумать?! — взорвался Абрамка. — Тебя нет днём и ночью. Когда приходишь — начинаешь орать с порога. Мы не трахались с твоего дня рожденья. В следующий раз, видимо, опять будет только на твой. Мой неделю назад ты пропустил! — Да, у тебя же был день рождения, — удивлённо кивнул врач. — Я помнил, что должно было случиться что-то важное. Даже отметил себе в календаре, но потом, видимо, забыл посмотреть в записи. — Да ты что, бл*ть. Спасибо, что хоть сейчас вспомнил. В тот день Абрамка ждал Гагика в своей квартире допоздна. Но врач так и не вернулся из больницы. Абрама разобрал псих, и он отправил покупной торт прямо в помойку. Хорошо, хотя бы на работе поздравили коллеги. Они раздавили пузырь «самогонки», из-за чего, может быть, Абрама и взяла такая злость. — Давай отметим на выходных. Дата не круглая. Тебе только тридцать два. Абрам, я очень занят сейчас. — Ты намекаешь, что мне ждать теперь тридцати пяти?! И чем, на х*р, ты занят?! Врач разлил ещё коньяка по стопкам, и долго думал, прежде чем ответить. — Это пациент... — протянул Гагик наконец. — Но ты знаешь мои правила. Я не обсуждаю дома работу. — А, может, хоть раз стоит? — шваркнул полупустой бутылкой по столу Абрам. — Или дело в том, что ты трахаешь на работе этого пациента?! — Нет же. Ты не представляешь себе, насколько ошибаешься, — покачал головой врач, встав и задвинув плотные шторы. Так он всегда делал, когда собирался заняться сексом с Абрамом. — Это я-то не представляю, как ты ебешься, когда хочешь?! Хотя ты прав, я давно забыл. Может, мне тоже кого себе завести на работе? — взвинтился Абрам. — Не вздумай, Абрам. Иди сюда, мы и в правду давно не были вместе, — попытался Гагик обнять Абрамку. — Это только потому что ты сейчас выпил? — специально сильно оттолкнул Абрам от себя врача. Гагик пошатнулся, ударился с треском головой о холодильник. — Вали к своему пациенту. Завтра съеду с служебной хаты к другу. — Ты же знаешь, я хирург и до сих пор сильнее тебя, — резко заломил руку за спину Гагик Абраму, раскладывая его прямо на обеденном столе, с которого на пол полетели остатки ужина и сильно початая бутылка. Трах вышел грязным. Грубым. Животным. Скотским. Но таким, который позволяет понять паре, что они могут потерять. Если перестанут слушать и слышать друг друга. Таким, после которого принимается решение, быть или не быть дальше вместе. Это было как когда-то с первыми клиентами до Гагика. Как когда-то с однокурсниками в военной общаге. На Гагика, всегда заботящегося о партнёре, это было совсем не похоже. Такие же ощущения Абрам испытывал и когда отрывался с тремя здоровенными амбалами из спортроты. Не взвесив все башкой, Абрамка радостно пригнался к одному из них, самому смазливому, на съемную квартиру на Татьянин день с понятными целями. Свиданка изначально была заявлена как сладкий тет-а-тет с шампусиком и романтическими поцелуями под луной. Но когда Абрамка увидел три рыла сразу, две литровых бутылки водки и отсутствие других гостей, то быстро сообразил, что ждёт его дальше. Оставалось только расслабиться и получить удовольствие в трехкратном размере. «А ты ничего так, любвеобильный. Захочешь ещё покувыркаться от души — всегда заходи на огонек», — хохотнул последний, слазя с Абрамки после финишного круга. Потом под утро Абрамку выкинули из тачки хозяина квартиры около военной общаги. Там его и нашёл сосед, возвращающийся с такой же свиданки. Только тому повезло больше. Свиданка прошла вполне себе стандартно. «Тебя, что, хулиганы избили? В медпункт тебе надо, побои зафиксировать!» — запричитал сосед. «Какие? Анальные, что ли? Чтоб потом из вуза за аморалку выперли? — хмыкнул Абрам. — До комнаты помоги добраться. И все на этом. Не трепли никому». Задница заживала потом долго. То, что и в этот раз, пятой точке придётся несладко в ближайшие дни, Абрам понимал и с Гагиком. Но специально не расслаблялся, чтобы ещё больше раззадорить партнера. Гагик испуганно остановился, только когда увидел кровь на члене. Немного. Абрам уже давно кончил, и несколько раз. — Твою мать... — выругался врач. — Абрам, стой...у тебя идёт кровь. Мне тоже смыть надо срочно... Хотя... Я в ванную. — Что, трахаться так сладко — нельзя? — промурлыкал довольный после секса Абрам, когда Гагик вернулся. — А тебя стОит иногда хорошо разозлить, чтоб хорошо стояло. Давно у нас так охрененно не было. Года три. — И больше никогда так не будет, — отрезал Гагик. — Ты не понимаешь, насколько это может быть опасно. — А мне понравилось, — положил голову на грудь врача Абрам. Они уже переместились в постель. — Да, заживет моя задница, не дергайся так. Минут двадцать, и вообще забуду о ней. Думаешь, первый раз замужем? И прикусил язык, сообразил, что вряд ли это подходящий момент для очередных рассказов об отвязной жизни в военном вузе. Они только что помирились. — И давно это у тебя... было так в последний раз? — впился в Абрамку глазами напряженно Гагик. — Да ещё до знакомства с тобой, — на ходу сообразил соврать Абрам. — Ладно. Я тебе расскажу... почему испугался, — словно решился наконец-то на что-то врач. — Ты когда-нибудь слышал о новой болезни на Западе? Ею часто заражаются такие, как мы. И ещё наркоманы. — Ну так, то ж на Западе. Там вечно выдумывают какие-то пугалки, — беззаботно отозвался Абрамка. — То пестициды, то грипп какой-то смертельный. — Это уже не на Западе, Абрам. И дальше, боюсь, что будет только хуже... Хотя ты вряд ли поймёшь... Почему Гагик Вачевич все-то решился заговорить о пациенте, из-за которого они вдрызг разругались, по сути выдав гостайну, Абрам понял только многие годы спустя. Когда уже ничего нельзя было исправить.

***

Пациента доставили в больницу к Гагику в первый раз пять месяцев назад. Врача сразу поразила ещё не болезненная, но уже не здоровая худоба юноши, лежащего в отдельной изолированной палате. И ещё настоятельная рекомендация самого высшего начальства работать только в перчатках и не допускать попадания биоматериала, особенно, крови, на собственное тело. Глаза на лоб у Гагика полезли, и когда он глянул в первую партию официальных бумаг. — Вахтанг Малзахович, голубчик мой, воспаление легких — это как-то совсем не мой профиль. На аллергических кожных реакциях я тоже не специализируюсь, — изумленно уставился врач на коллегу. — Почему вы вызвали именно меня посреди ночи? — А что вы скажите о жалобах пациента на импотенцию в столь юном возрасте? — нахмурился коллега, на котором лица не было. — Ну, знаете... в его нынешнем состоянии вполне возможно. Я ж не в курсе, какие ему препараты давали. Ещё не читал... и с учётом начинающейся дистрофии. Поправится, как рукой снимет. Тут вряд ли требуется моя помощь. — А если я вам скажу, что жалобы возникли до того, как он поступил с пневмонией? Ещё около полугода назад? И что полтора года назад он весил на десять килограммов больше? — Наркоман? — осенило Гагика Вачевича. — Не знаю. Думаю, вам надо взглянуть и на другие бумаги. Только, родненький мой, это ни в коем случае не должно пойти дальше моего кабинета. Вы не представляете, кто у юноши отец. Боюсь, Гагик Вачевич, мы с вами с этим пациентом вляпались как кур в ощип. Вы не возражаете, если я налью немного коньяку? — Не возражаю. Но не одобряю на работе, вы же прекрасно знаете. Мне не надо, — скривился Гагик, закрывая ладонью вторую стопку, а потом пожалел, что отказался, когда открыл неофициальную папку. Отцом юноши был сотрудник посольства СССР в США. Функционер не самой первой руки, но из тех, кто имеет возможность жить за границей с семьёй. Родители вывезли молодого человека в Америку из Москвы в тринадцать лет, а в восемнадцать он вернулся поступать по стопам отца на дипломата. Никаких проблем с этим возникнуть не должно было. Юноша свободно говорил на нескольких языках, но именно на экзамене по английскому у него из носа пошла кровь. Все решили, что молодой человек элементарно перенервничал в ходе подготовки. Он успешно стал студентом дневного отделения, но во втором семестре первого года обучения оказался в больнице с сильным простудным заболеванием, которое слишком долго не удавалось вылечить. Но температура при этом отсутствовала. Впрочем, незадолго до этого в награду за поступление отец возил семью на какой-то социалистический горнолыжный курорт, где юноша и мог получить серьезное переохлаждение. — Что, отсутствует температура? — изумился Гагик. — Ну, вы же, читайте, коллега. Это не я придумал. В промежутке между вторым и третьим курсом без госпитализации тоже не обошлось. В компании друзей молодой человек отправился на базу отдыха в Крым по профсоюзной линии. Юноши, желая произвести впечатление на девушек, перебрали с южным пьяным вином и уселись за мотоциклы. ДТП было в общем-то пустяковым, но сын сотрудника дипконсульства получил сотрясение мозга. — Переливание крови при сотрясении? Бред какой-то! — снова оторвался от бумаг Гагик Вачевич. — Там, что были другие серьёзные ранения? — Не было. Да вы читайте дальше, родненький, читайте, — отвернулся к окну Вахтанг Малхазович, наливая вторую стопку. На третьем курсе юноша снова оказался в больничных стенах. В этот раз с сильнейшим пищевым отравлением, перешедшим в длительную диарею. По состоянию здоровья и рекомендации врачей взял академический отпуск, из которого так и не вышел. — Не понимаю. Столько госпитализаций за столь незначительный срок, — сжал пальцами переносицу Гагик. — Молодой человек из вполне приличной семьи. Вряд ли там экономят на питании. Либо несчастные случаи и слабый от природы иммунитет... — А если не от природы? — впился глазами в Гагика Вахтанг Малхазович. — Помните заявление CDC от 1981? Вы же, кажется, даже были на международной конференции... частично по этой, хммм, обсуждаемой теории. — Вы хотите сказать... — поперхнулся Гагик. — Да нет, это невероятно, коллега. Для этого он должен быть... — Знаю, знаю, не надо произносить вслух. Уж точно не при его родителях, — перебил быстро врача Вахтанг Малзахович. — Но московские коллеги неофициально думают именно так. Я созванивался днем. Не все, конечно. — Тогда почему его отдали нам? Это же такой... редкий случай, такое поле для исследований, если да, — протянул Гагик. — Честное слово, вы меня иногда удивляете своей наивностью, — нервно закурил главврач прямо в кабинете. — Если бы это был обычный Ваня, мы бы никогда его не получили. Но если все будет развиваться так, как утверждает, подчеркиваю, только теория, то все шишки огребем мы, а не москвичи. Сможете завтра осмотреть пациента рано утром? — Да, конечно. В принципе, могу сделать это и сейчас. — Сейчас не требуется. Я просто хотел, чтобы вы были заранее в курсе, и не наговорили никому и ничего лишнего. Вы же понимаете, насколько это хмм... деликатный случай. Утром Гагик впервые увидел юношу совсем близко. И с паническим ужасом практически мгновенно понял, что молодой человек является гомосексуалистом. А самое страшное предположение вполне может оказаться правдой. — Здравствуйте, — поздоровался парень. — Вы врач по каком вопросу? Их было столько, что я уже путаюсь. — Здравствуйте, Николай Владимирович. Кажется, в списке ваших жалоб были проблемы с потенцией, — холодно уточнил врач. — И, что, их можно решить? Когда я снова смогу? — оживился юноша. — Посмотрим. Но для этого я должен знать ответ на один не самый приятный вопрос, — как можно более отстраненно и тихо произнёс Гагик. — Вы взрослый человек, и в отношении вас действует положение о врачебной тайне. По крайней мере, для родителей. — И какой же у вас вопрос? — Вы вели половую жизнь с мужчинами? На острых скулах юноши вспыхнули пятна и тут же исчезли. — Можете не произносить вслух. Кажется, я вас понял, — ещё раз кивнул Гагик. — Вы в состоянии перенести осмотр? — Да. И пока Гагик работал, юноша не спускал с него внимательных глаз. Окликнул, когда врач собрался на выход. — Как вы догадались? Потому что вы тоже... не важно, я не это имел ввиду. Зовите меня Ником. На Николая Владимировича я не тяну. Это началось... в Америке. — Хорошо, Ник. У вас были партнёры уже здесь, в СССР? — опять же как можно спокойнее внешне поинтересовался врач. — Да. Несколько. Что со мной? Я поправлюсь? — В этот раз, скорее всего, да. — В этот раз... — эхом повторил юноша. — Что это значит? А в другой? Я хочу знать правду. — Вы уверены? — Да. — Я не знаю точно, что с вами. Нужно провести много анализов. Но, как я уже сказал, в этот раз вы, скорее всего, поправитесь. Это лучшее из того, что я могу сообщить сейчас, — выплюнул Гагик, отлично помня и ещё один постулат врачебной тайны. — Но приготовьтесь к тому, что в будущем вам предстоит провести ещё много времени в больницах. Про то, что юноше, если страшная теория окажется правдой, остались максимум месяцы, Гагик Вачевич предпочёл умолчать. Это и был второй постулат врачебной тайны.

***

Рассказ Гагика у Абрама потом несколько дней не выходил из головы. Он то верил врачу, то нет. Уж слишком заумно все получалось и напоминало пропаганду по телеку, «как у них там загнивают». По армейскому быту Абрамка прекрасно помнил, как падкие до легкого секса солдатики на раз цепляли самые различные венерические болезни. Легкие и не очень, но главное, поддающиеся лечению или хотя бы «заморозке». Про новую же болезнь Гагик сказал четко: никаких лекарств нет. Это приговор. Худший, чем рак. Потому отловив в очередной раз Риту-белоруску в холле гостиницы и оттащив деваху в отделение, Абрам не мог не побороть искушение поинтересоваться «по дружбе»: — И не страшно тебе, мать, таким делом-то заниматься по современным временам? Говорят, болезнь какая-то на Западе новая появилась.... Вроде, не лечится она. — Ну, говорят. Так тож иностранцы и пидорасы, а я с ними не якшаюсь, сам знаешь, — протянула проститутка. — А тебе зачем, дядь Абрам? — Да так. О здоровье твоем беспокоюсь. Завязывать тебе пора, — усмехнулся Абрамка. — Вон, восемнадцать через несколько месяцев стукнет. Старуха, считай. — Пшел ты на х*й, дядь Абрам, — неожиданно разозлилась Рита, у которой и в правду появились подрастающие конкурентки, и еле слышно продолжила. — Вот, кстати, сам напросился. Ты ж ведь из них, из пидорасов, да? — Что?! — поперхнулся Абрам. — Дура что ли? Вали Маркса вслух читать. В этот раз томик полетел в башку уже через десять минут. Все как раз ушли на обед. Девица встала и демонстративно направилась на выход. — А ну-ка стоять! — заорал Абрам, выхватывая пистолет. Деваха тормознула. Медленно подошла к Абраму, положила руку ему на член, начала гладить уверенными опытными движениями шалавы, глядя в глаза. — Я ж сказала, дядь Абрам, пидор ты. Видишь, не стоит у тебя, оказывается. А я-то все думаю, что с тобой не так. Почему ты на буфера мои не зыркаешь, как все другие ментяры. И, вот, добрые люди надоумили, — прошептала она Абрамке интимно в ухо. — Еще раз Маркса заставишь читать, по всему району твой маленький секрет растреплю. — И кто ж тебя надоумил? — схватил Риту за запястье Абрам и закрутил его за спину. — Больно! — взвыла проститутка. — Ай, ай, ай... — Ну, говори, тварь, — продолжил выкручивать руку Абрам. — Мордоворот в гостинице на воротах новый. У него спрашивай, что вы не поделили, что он тебя так топит, — выплюнула Рита. — А меня, чтоб больше пальцем не касался. Ну же... отпусти, сука. Когда она ушла, Абрам упал на стул, не зная, что делать дальше. Так его и застал начальник, вернувшийся первым с обеда. — Что яйца под лампой греем? Делать не х*й? — беззлобно буркнуло руководство. — Это... У Марьяны Василичны уха сегодня удалась. И котлеты, вроде, не из бумаги. Сходил бы, пожрал, что ли. — Да ты понимаешь, Петрович... Проститутка сейчас пристала. Руки в гульфик по локоть запустила, а у меня не встал, — неожиданно для самого себя выпалил Абрам. — Спасибо, я не голодный. — Хуже было б, если у тебя встал, и ты мне б шалаву прямо тут на столе разложил. Радуйся, — крякнул начальник. — А чего ты хотел-то? Пашешь по десять часов, не жрешь ни х*я. Худой, вон, какой и, небось, с утра уже растряс задницу на какой-нибудь зазнобе. И не раз. Знаю, я вас, восточных. У меня вон в твоем возрасте уже пузо было. — Так я ж спортом занимаюсь! — Кстати, о спорте... ты, вроде, с одним пассажиром вместе в «качалке» тренируешься? Ты присмотри за ним повнимательнее. Пусть даже знает, что ты мент. В середине восьмидесятых спорт в СССР уже давно стал социальным лифтом, позволяющим даже мальчишкам из самых бедняцких семей получить свой шанс в жизни. Спортсменов без вопросов брали в лучшие вузы. Тянули за уши до диплома. Даже если во всем, кроме спорта, вообще никаких успехов не было. Потому «качалки» и были переполнены. Страну ещё не захватил поток наркотрафика. Кроме подростков, с которыми возился Абрам и которым предстояло стать главными героями в лихих 90-ых, тренировались в спортклубах и те, кого сажали менты. Вот откуда у Абрамки были связи. И здесь Гагик Вачевич наугад выбрал будущее для своего любовника правильно. А в день, когда к Абраму пристала Рита, под вечер случилось и ещё одно ЧП. Разбирая портфель врача по его просьбе, Абрамка нашёл там известное советское изделие № 2. — Что это? — выпалил он. — Странный вопрос в твоем возрасте, — пожал плечами врач. — Презервативы. Теперь мы будем ими пользоваться. — Ты, что, бл*ть, серьёзно считаешь, что я е*усь от тебя направо и налево?! — взорвался с пол-оборота Абрам. — Что я такая же оторва, как в армии?! — Нет, я этого не говорил, Абрам. Просто для нашей же безопасности. И... если у тебя есть ещё партнёры, то я бы хотел, чтобы вы тоже... думали о здоровье. — Что, е* твою мать, значит — если?! — окончательно вышел из себя Абрам. Принесенные Гагиком презервативы он воспринял именно так. Как то, что Гагик Вачевич ему не доверяет. И никогда в принципе не доверял. В тот день они опять крупно поругались. На психе Абрам сделал то, что обещал во время ссоры из-за пациента. Друг был крайне удивлен, но пустил за порог. — Да деваха одна проходу не даёт. Достала уже с приставаниями. Мол, потрахались пару раз, так уже и в загс подрываться пора, — коротко объяснил Абрам. — Я буквально на пару недель. Пока дура эта не остынет. — Хорошо, проходи. С другом у Абрама хватило ума не демонстрировать свою потенциальную 121. Но заноза, посаженная Гагиком в самое сердце, как будто росла и крепла. И как будто черт нашептывал в ухо: «Если он все равно думает, что ты трахаешься налево, то почему хоть раз — нет?» И не то, чтобы после армейского разгула с легким сексом моногамия давалась Абрамке с трудом, но Гагик сам вскрыл своим недоверием ящик Пандоры. Это случилось после очередного спортклуба. Они крепко заложили с каким-то случайным мужиком в таком же случайном кабаке. Мужик показался вполне нормальным. Тот позвал продолжить дома по случаю отпуска жены. В пустую квартиру, завешанную детскими фотографиями, они ввалились уже хорошо датые. Добавили ещё. Мужик начал пьяно раздеваться под мгновенно вспыхнувшие понятным интересом глаза Абрамки. Одежда советского пошива чудовищно уродовала даже самые красивые фигуры. Под тряпьем оказалось такое же накаченное, как и у Абраки тело. Ни говоря ни слова, Абрам рванул вниз оставшиеся на мужике семейные трусы и благостно рухнул на колени, увидев уже готовый к труду и обороне член своей любимой формы. Чуть загнутый, напоминающий соленые огурчики с любимого Гагиком Владимирского рынка. На такие Абрам всегда любил садиться сверху. В голову тут же уперлась жёсткая мужская ладонь, уверенно задающая темп поступательным движениям. — Слушай, а чего я тебя никогда в Катькином саду не видел? — хмыкнул довольно мужик после минета. — На новичка, ты, мать, явно не похож. Сосешь, как надо. — Да так. Я здесь проездом. — Ну, тогда поехали на кровать, приезжий. Куда смотришь? — На фотографию. Жена у тебя красивая, — взгляд Абрама случайно упал на фотографию на столе у трюмо. Мужик воровато перевернул изображение. — Это да. Русский иностранцам преподаёт. За морду и взяли. Но мы ж не о ней трепаться будем. Утром протрезвевший Абрамка проснулся в незнакомой квартире и понял, что натворил. Стараясь не разбудить мужика, с которым больше не хотел иметь никаких дел, быстро собрался, вышел за дверь. Использовали ли они презервативы, Абрам чётко не помнил. Вроде бы, в начале — да. А вот потом... За то, что мужик может его сдать, Абрамка почему-то совсем не беспокоился. По 121 сажали в таких случаях обоих. Трепаться мужику было незачем. Точнее, так думал Абрам. Через две недели они с Гагиком помирились. Совместное счастье Абрамки и Гагика закончилось в 1989-м. Гагик Вачевич пришёл с работы домой в пятницу и будничным тоном сообщил, что в воскресенье уезжает почти на год в длительную командировку в Аргентину. И это его последний шанс, с учётом тех «е*еней», к которым катится страна. — Гагик, я понимаю, что ты уже все решил, — упало сердце у Абрамки. — Но, пожалуйста, не уезжай. Х*р с ними, с деньгами. Хата есть, дача есть, тачка у тебя тоже есть... Что ещё тебе надо?! — А на что мы их будем поддерживать? — Гагик, я прошу. Если ты уедешь, то случится что-то плохое. Я чувствую. — Абрам, ну что может случиться за какой-то год? Или ты не уверен в себе?

***

— Так вы так заразились? — выдохнул я в трубку. — Получается, вы знали? — Нет, не так, — коротко бросил хозяин. — Знал, но не верил. А ты бы поверил, если тебе в десять лет сказали, что мамке можно будет по беспроводным телефону и в любой момент позвонить? Прямо со двора? Все, нет у меня больше времени лясы точить. Потом как-нибудь дорасскажу.