Интермальчик (вычитывается)

Завершить прокачку Марса я решил в магазине для неформальной молодежи на Петроградке. Он работал допоздна. В заведении можно было найти очень крутые вещи по нормальным деньгам, в отличие от его аналога, на углу Садовой и Ломоносова. Ещё один минус магазина у начала Апрашки - всё самое интересное практически сразу после завоза выносили студиозы и преподы располагающегося в двух шагах «Педрочилища»*. Увидев, сколько всего я набрал с вешалок, Марс болезненно сморщился: — Мне что, придётся всё это мерить? — покосился он на продавца с пирсингом во всех возможных частях лица, и татухой на полшеи, настороженно потрусившего за нами в очередь к кабинкам. В магазине часто воровали. И делали это именно по двое. — Нет, мы просто выкинем до х*ра бабла на то, что будет сидеть на тебе как седло на коро… короче на то, что не будет смотреться, — удалось сдержаться мне, пока я мысленно тасовал шмотки на приемлемые комплекты. По моему личному опыту, из десяти вещей обычно подходили две, максимум - три. В лучшем случае. — Здесь всегда так людно? — осведомился якут, когда продавец дошкандыбал до нас, и деловито пересчитал у меня в руках вещи, не глядя на морду. — Привет, Сова, не узнал? — пробурчал я парню, который часто оставлял мне шмотьё под «прилавком», за деньги на карман. — Марс, сегодня аншлаг ещё средней степени тяжести. — Шаман? — изумленно выпучился на меня продавец. — Сто лет тебя не видел. А это что за чудик рядом? Стрижка — нормаз, а вот шмотки чмошные. — «Чмо» — это очень плохое слово. Гораздо хуже дефлоратора, — теперь уже я терпеливо пояснил тоном врача из «Третьего Смольного» ** Марсу. — Есть что-нибудь суперское на складе? — Ты с этим сначала разберись, — успокоился продавец, и резко рванул шторку в ту кабинку, в которую мы стояли. Там юная отроковица самозабвенно пыталась делать минет партнёру чуть постарше. Применяя, я бы сказал, не самую лучшую технику. У партнёра самозабвением пока не пахло. — Дура, зубы убери. Щёки втягивай сильнее, — рыкнул Сова, под зарождающееся в глазах Марса изумление, — испачкаете здесь что-нибудь, полностью оплатите. Совой продавца звали из-за имени по паспорту - Савелий. С ним мы познакомились, как раз-таки, в более крутом магазе на Апрашке, но иногда Сова подпахивал и здесь. Сцены, типа той, что мы только что увидели, в таких магазинах были не редкость. Но для якута - явно в новинку. Он молча дождался, когда мы достоимся в кабинку, и покорно взял тряпье. Дальше я, заставляя якута каждый раз выходить из кабинки и после выхода плотно закрывая шторы, минут сорок одергивал и поправлял тряпки, которые Марс умудрялся надеть самым чудовищным образом. И зверел все больше, потому что на любовнике Саха-Якутии все это выглядело еще гаже, чем джинсы «привет 70-м». И по непонятному мне закону, чем дороже была шмотка, тем хуже смотрелась. — Нет, нет и нет, — покачал я головой на последний комплект и заорал. — Сова, тащись сюда. Продавец появился у меня за спиной и с любопытством выставился на якута. — Пиз*дец, бля… До него трое это мерили. Смотрелось охренеть. Не купили, так сам видишь, какой ценник. — Вижу, — нахмурился я. — Короче, что ещё есть нераспакованного на складе? Сова выразительно щелкнул пальцами перед носом. Я со вздохом достал две отечественные сотенные. С учётом ста баксов у Майка, любовник Сахи влетал мне все больше на дополнительные незапланированные расходы. Авансы, если я потом ничего не брал, Сова никогда не возвращал. — Когда не знаешь, что надеть, выбирай большие чёрные тракторы, — повеселел Сова, быстро и воровато пряча купюры в карман. — Ща, притырю заграничный зашибон. — Зашибон — это очень хорошо. Это эквивалент слову «ох*енно», — просветил я якута, которого процесс шопинга уже явно начинал подбешивать, судя по ходящим желвакам на скулах. — Зачем мы тратим на это столько времени? — уставился Марс на будильник времен расцвета СССР на своем запястье. — Это же просто одежда. — Ну, нормальные люди получают от этого кайф. И это намного лучше, чем «зыринг», — пожал плечами я и спохватился. — Это когда ходишь по магазинам, а на шмотки денег в принципе нет. Якут метнул на меня фирменный презрительный взгляд. Сова вернулся с горой тряпья в полиэтилене, и началось по новой. От отчаяния я остановился на черной толстовке с капюшоном и короткими рукавами, сером трикотажном пиджаке, и почти классических брюках на тон темнее. Продавец тоже одобрительно хрюкнул и припер нам еще гладко белую футболку и штаны, уже белого цвета. Около кассы, пока Сова аккуратно укладывал покупки, измученный, но не побеждённый, и не подающий виду якут, коротко бросил мне: — Жду тебя на улице. И подарил мне первый шанс приступить к порносъемкам в интерьерах Мариинки, на необходимость скорейшего начала которых недвусмысленно намекнул Абрамка. Расплатившись за тряпки, я поднял глаза на продавца: — Сова, я ж правильно помню, что в той кабине, где он был, камера пашет? И звук не пишет? — Ну? — протянул Сова. — Надо то что? — Сколько будет стоить сюжет с переодеванием твоего покупателя? — как можно безразличнее выдохнул я. — Двести пятьдесят. «Зеленью», — сглотнул заинтересованно Сова. — За триста пятьдесят подгоню и сегодняшнюю соску. Хотя есть более крутая тема. Две лесби в кабинке. — Двести. И чтобы к концу недели «завернул» и «упаковал» видос на почту. Вскоре расплачусь. Только никому не гу-гу, — припечатал я, доставая две пятихатки и закрывая их ладонью. Её тут же накрыла кисть Совы. — Сделаем. Про то, что Сова торгует видосами из кабин, я был прекрасно осведомлен. Отчасти, в этом вопросе экономические постулаты Маркса, и апрельские тезисы Ленина в наших бизнесах совпадали. Уставшего от магазинной одури, и теперь совсем молчаливого Марса, я отвёз до дома. Но по пути всё-таки задал один вопрос. Из темы обоюдного «табу». — А что твой этот кут говорит, насчёт того, причиню ли я вам с Мариком вред? Марс внимательно посмотрел на меня: — Кут — это душа. Она говорит, что ты сделаешь то, что должен. И выйдет так, как должно быть, — снова загадочно произнёс он. — И у Майка всё вышло, как должно быть? — зло прищурился я. — Нет, — покачал головой якут. — Но тоже выйдет. А в доме на проспекте Динамо я вновь застопорился перед ненавистным ковриком у приглашающе раскрытой двери. С замком, после моих голосовых инструкций, Марс справился уже сам. — Ты не хочешь зайти? — поинтересовался он. — Марик приходил недавно и снова ушёл. Но скоро вернётся. Удивительно, но из глубины квартиры не пахло сексом. Из глубины жилья плыли запахи… именно дома. Семьи. Чистого белья, свежего хлеба, разогретой на ужин вкусной еды, недавно почищенного кем-то апельсина. — Нет, — бросил я, разворачиваясь. — Если бы Марик хотел увидеть меня, то пошёл бы с нами. Уже у себя дома я разделся. Включил комп, посмотрел что-то по нему, потом предпринял попытку продолжить общение с правой рукой, вспоминая наш с Мариком поцелуй в клубе. Но вдруг перед глазами отчётливо и назойливо замаячил сгорбленный Майк. Его полуосвещённая квартира. Полка с лекарствами, которые почти уже закончились. Майк успел сказать что-то очень важное, что я упустил из виду, увлекшись перерождением якута, и его пророческими талантами. Потом я провалился в глубокий, без сновидений, сон. Утром, проснувшись, я обнаружил на мобильнике смс-ку от Марика. Она пришла около часа назад. «Принято. Гут. Молодец. Чем займётесь сегодня? Может, начнёшь подтягивать его по русскому?» — интересовался Марик. «По-моему, у него с русским вообще нет никаких проблем», — настрочил я, ставя на плитку чайник. «С устным нет. С письменным есть. С мягким знаком. Ться и тся, наречия, — пулей пришёл ответ. — Спасибо, что пришлось объяснять, кто такие «пиздоб*л» и «чмо». Сколько?» «Сто баксов за два часа занятий. И как всегда сто лично мне», — наваял я несусветный «ценник». С родителей за мое поступление репетитор драла по двадцать пять бакинских в час. Но та женщина была одним из преподов в Универе, и часто работала в приёмных комиссиях. За это и платились сумасшедшие деньги. Я занимался по два часа два-три раза в неделю. Об инязе для меня мечтал отец. Так как дед по его линии преподавал востребованный в советские времена немецкий. Единственное, о чём репетитор «забыла», как я думал, предупредить родителей, что списки поступивших на блатнейшее из блатных английское отделение в этот вуз составляются уже в апреле. И это: а) совсем другие деньги, б) в отличие от не котирующегося, но гарантированного для мальчика русяза, как было в случае Лёньки, пол не имеет вообще никакого значения. В итоге я отхватил «пятерку» за сочинение. Сдал «инглиш» на «отлично», и чувствовал себя уже поступившим. Потому как мог позволить себе сдать историю на «четвёрку». Когда вдруг, неожиданно, влетел на «трояк», что поставило крест на дневном Универа. Меня валил триумвират преподов и валил просто зверски. До сих пор помню финальный вопрос. «Как шли татары на Русь?» Я распинался минут сорок, припоминая всю географию и все детали. Наконец, когда я выдохся, один из преподов победоносно улыбнулся. И выдал. «Это всё отлично. Но вы так и не ответили на наш главный вопрос. Татары шли на Русь по руслам замерзших рек». Дома, услышав про тройку, и осознав, что проходной балл не светит, отец обвинил во всем только меня. Скандал был дичайшим. Отец орал, что я его недостоин, что я бесповоротно опозорил его перед всеми друзьями. И что просто через ленивую жопу готовился, расслабившись в последний момент. Мать хмуро молчала. Потом, через неделю, на кухне, когда пили вдвоём чай, бросила, не глядя на меня: — Я знаю, что ты выложился, как мог. Но он этого никогда не признает. Он воспринимает это как колоссальное унижение, исключительно для себя. И хорошо, что ты настоял на том, втором вузе. Иначе, если б ты никуда вообще не поступил, отец бы сжил со свету меня и тебя. Два месяца со мной не считали нужным общаться. Наказали меня и тем, что всё лето после экзаменов я протынялся в Питере. Даже без нуднейшей поездки к отцовским родственникам, где хотя бы была компания моих одногодков и возможность искупаться в озёрах. Спасло лишь то, что ещё весной я поступил на дневное в тот второй, «зачуханный», по выражению отца, а на самом деле - молодой и "нераскрученный" ВУЗ. А уже осенью, всё-таки пройдя на русскую "заочку", на установочной сессии я узнал от сокурсников, что перед теми преподами лежали чёрные списки «непроходняков». Ценник, на само поступление, начинался от 20 штук долларов, в зависимости от обстоятельств. В надежде перетащиться на дневной рус яз, я какое-то время ходил к вечерникам. Моя жизнь, как я уже рассказывал, напоминала курсирующий ад, между двумя вузами. В перерывах между занятиями вечерников я напоролся на свою преподавательницу. Она заинтересованно оттащила меня в курилку и расспросила, как дела. Я рассказал всё, как есть. «Твой отец непробиваем. Его предупреждали, что просто так, без денег, ты всё равно не поступишь на английское. Не по своей воле», — покачала она головой. А я, в шоке от услышанного, с трясущимися руками попросил первую в своей жизни сигарету. Потому и расценки на услуги репетиторов я знал очень хорошо. И понимал, что предлагаю Марику заплатить мне просто заоблачные баблосы. «Хорошо. Если всё будет так, как вчера, то я готов заплатить», — пришёл ответ, когда я уже успел выпить кофе и позавтракать. «Где? И во сколько?» — напечатал я. «Подъезжай к часу. К нам домой. Меня опять не будет», — ответил на незаданный главный вопрос Саха-Якутия. От смс-ки на душе снова стало не айс. По ходу, Марик специально старался избегать общения со мной. Но при этом, уже очевидно, тащил в квартиру, где они жили с Марсом. Ещё загадочнее всяких сказок начинали смотреться попытки дитятки Абрамовича оставить меня с его любовником наедине, в зоне лёгкого доступа к койке. И, как всегда, вариантов было два. Либо Марик проверял Марса и меня на «педикулез», говоря по-научному, либо Саха-Якутии было наплевать в космических масштабах на то, что теоретически мы с якутом вполне можем трахнуться. Подспудно в сознании копошился и третий вариант, из раздела: новости рубрики «очевидное-невероятное», или очередное открытие британских учёных. По моим личным, всё усиливающимся ощущениям, Марик тянул даже на начинающего бишку так, как Кит — на Билла Клинтона с бесконечным гардеробом от Моники Левински. Но старший админ ещё никогда не давал маху с ориентацией «клиента». И если Кай утверждал, что «имярек» — гей, то на девяносто процентов эстонской точности и расчетливости так и выходило. Но всё-таки, вариант «русской рулетки» полностью исключать не стоило. Лёгкий на помине, значит, долгоживущий в перспективе Кит, набрал меня, когда я драил тряпкой линолеум в комнате. По примеру армейской собаки, которая, как известно, когда не знает, чем заняться, красит будку. — Абрамка говорит, ты за «тело» наконец-то взялся? — выпалил в трубку он. — Когда результатов ждать? — К концу недели. Но немного пока, — выдавил я. — Слушай, ты уверен, что Марс — гей? — Да не первый же раз замужем, — озадаченно выдохнул старший админ. — А что? — Да так, — замолчал я. — Лапуль, хватит ссать уже. Все пучком. Вот ещё что… Денег тут у меня появилось. «Мыльницу» дешевенькую хочу купить себе. Племяшек фоткать буду. Какую посоветуешь? Я быстро назвал марки фотоаппаратов, их достоинства и слабые стороны. Потом поинтересовался: — Как в клубе дела? В трубку послышалось рассерженное сопение и фырканье. Как будто я попал по самому больному месту Кита: — Как у бл*ди давно без х*я, — сделал ударение в последнем слове на второй слог недовольно старший админ. — Ленька из клуба лыжи намылил. Прикинь, так ему этот Дэн мозги насмерть затрахал, что вообще клубную жизнь бросить хочет. Я, главное, спрашиваю, а что ты вообще в жизни делать умеешь кроме, как танцевать и задницу-то подставлять? А он мне такой — научусь. — Ну, трахает-то Дэн там другое. У тебя ж новенький есть. Машка этот. Новенький появился на майские. — Да я его одного на все наши х*и не натяну, — ещё больше, судя по голосу, помрачнел Кит. — И Абрамка вчера учудил. Всю ночь его в клубе не было. А утром притараканился. Злющий до п*зды. И трезвый. Ни капли коньяка. Сгреб всю выручку, а мы нехило нарубили. И х*й тебе чаевые за все старания. И какая только муха его укусила? Какая муха, я знал. Майк. Видимо, к нему-то и помчался Абрамка. Но просвещать старшего админа не стал. Мы попрощались. До полдвенадцатого я продолжил канифолить хату. Потом начал обреченно собираться к Марсу. На всякий случай прихватил с собой и фотик. Во второй половине дня у меня намечалась одна халтурка. Ее в принципе можно было отменить, если бы у Марика появились новые запросы. Что характерно на месте «пиздоб*ла — дефлоратора» красовался свежий слой краски. Не только я, похоже, утром занимался наведением порядка. Исчез на время покрасочных работ куда-то и ненавистный коврик. — Здравствуй. Проходи, — кивнул мне Марс в заношенных домашних трениках и футболке. Пересиливая себя, я переступил порог. Оказался в уютной прихожей двухкомнатной хаты. Отвинтил кеды, специально повернувшись задницей к Марсу. На неё якут смотрел. Но… не так, как это делали в клубе. Так я сам разглядывал велосипедистов, рассекающих снег зимой. Вроде и прикольно, только не понятно «на х*я» такой экстрим. — Тапочки, — кивнул на них якут. — Чай, кофе? — Спасибо, я уже завтракал, — покосился я в сторону кухни, решив не оттягивать больше со знакомством с жилищем. — Ручку и бумагу найдёшь. Ах да, вот ещё, держи. Потом покажу, как пользоваться. Я покопался в рюкзаке, и протянул приобретённый по дороге флакон с жидкостью для создания кудрей. — Спасибо, — улыбнулся Марс. — Пойдём в комнату. В квартире был лёгкий беспорядок. Вещи Марика и Марса валялись на стульях вперемешку. Стояли в разных углах два письменных стола. За одним из них высился охрененно навороченный комп. На полуторный, собранный и целомудренно накрытый покрывалом диван, я принципиально старался не смотреть. — Давно диктант писал? — бросил я, подходя к окну с девственно чистым подоконником. — И где вы курите? — Марик курит только в клубе и на улице, — покачал головой Марс, пристраиваясь за столом без компа. Над ним вдоль тянулись три ряда полок с… книгами, только что из печати. — А я только когда за компанию. Тебе придётся выходить на лестницу. — Ладно, — кивнул я, припоминая, о какого рода проблемах в письменном русском говорил Марик. — Начнём, пожалуй. Давай, пиши. Вскользь, вдоль, аж, уж, замуж, невтерпёж… По бумаге заскрипела ручка. Якут и вправду выводили буквы медленно и по-детски старательно. — Трахаться, ебутся, — мстительно обронил я, засекая взглядом распечатанную пачку презервативов в столе у компа. — Последние два слова мне обязательно писать? — бесстрастно переспросил Марс. — Я знаю, что они значат. — Значит, обязательно, — хмыкнул я, продолжая изучать содержимое стола. — Оловянный, стеклянный, деревянный. Но ничего примечательного там больше не было. Стопка компьютерных дисков, наушники, явно, Марика, ежедневник, маркёры, чьи-то визитки и прочий рабочий хлам. — Давай сюда бумагу, — произнёс я, не двигаясь с места. Марс послушно поднялся из-за стола. Протянул мне смешную школьную тетрадку в линейку. Корявые строчки ползли по листу каракатицами. Проблемы с письменным и вправду были. Марик не соврал. Примерно уровня вешалки Тохи, если не похлеще. — Запомни это простое выражение. «Аж уж замуж невтерпёж». Все эти слова пишутся категорически без мягкого на конце. Во всех остальных случаях после шипящих мягкий знак обязателен, — процедил я. — Теперь с глаголами. Надо задать вопросы «что делать?» или что «что делают?» Я собираюсь что делать? Мягкий на конце. Трахаться. Херачим мягкий. Они что делают? Мягкого нет. Ебутся. На хрен ты его поставил? — Понял, — опять поднял на меня глаза якут. — Не похоже, что ты собираешься с кем-то трахаться. Фирменным «откуда ты, нафиг, знаешь?» я решил Марса в этот раз не осчастливливать. — Поехали дальше. По всем правилам «оловянный, стеклянный, деревянный» теоретически надо писать с одной «н». У этих слов основы олово, стекло, дерево. Буквы «Н» на конце нет. Значит, пишем одну. Но эти слова - исключение из правила. Надо просто зазубрить, и всё. Не вдумываясь. — А когда ты стал задумываться, что ты - исключение из правил? — неожиданно спросил Марс, становясь рядом со мной и опираясь поясницей о подоконник. — Во втором глаголе мягкий нужен? — Нужен, — на автопилоте кивнул я и врубился, что только что спросил Марс. — Тебе это действительно интересно? — Да. — Не знаю. Ну, в шестнадцать - семнадцать где-то, — протянул я. — Всё началось с того, что мне один нетрезвый мужик сделал откровенный комплимент, и потом… ладно, это уже личное. Мы снова переместились на зыбучие пески. Про то, что я с пятнадцати дрочил на сцены из гей-фильмов, я решил умолчать. И про то, чем мы занимались с мальчиками в выпускной группе в детском саду тоже. Тогда однажды нас заловила за этим занятием воспитательница. Она сильно наорала на нас и сказала, «что это чудовищно плохо то, что вы только что сделали, очень грязно». Но родителям, трясясь за свою репутацию и место в логопедическом садике, как понял я, став взрослым, воспитательница рассказать постеснялась. — Марик до Питера был, как все. Делал вид, что как все. Но только я знал, — обронил Марс. — Однажды к нему пришла девушка, которая должна была остаться на ночь. Ему двадцать было. Марик надолго пропал в ванной. Мне что-то понадобилось. Я зашёл. Дверь была не заперта. И я увидел лежащие на краю ванной таблетки для потенции. Ладно, это уже личное. Как ты сам сказал. Давай лучше вернёмся к занятиям русским. Ещё час я диктовал что-то Марсу, объяснял правила. А в голове билось, что с учётом неожиданного откровения, знают они друг друга годы. Про фишку с таблетками, которую предпринимают геи, когда до зарезу надо переспать с женщиной, я тоже уже слышал. В замке заскрипел ключ. — Привет, Слава. Привет… — произнёс какое-то слово, как я допетрил наконец-то, на якутском Марик. Сняв обувь и ветровку, Саха прошёл в комнату. Они с Марсом крепко обнялись, но скромно при мне поцеловались в щеку. — Обедать с нами останешься? — бросил мне Марик. — А дальше не взыщи. Погоним в шею. Мне выспаться надо перед клубом. — Нет, у меня тоже дела есть. Левая халтура, — засобирался я, потянулся за сумкой с фотоаппаратом. — Кстати, хотите - вас вдвоём сфоткаю, если уж с собой оказался. Якут и Марик впились друг другу в глаза. Опять обменялись фразами на якутском. — Давай, — в итоге посмотрел на меня Саха. — Только ни у кого вдруг не должно оказаться этих фотографий, понял? — Конечно, — уставился я уже в объектив, добавил фальшиво. — Никаких проблем. Встаньте друг к другу ближе. Обнимитесь. Да что вы прям как не родные? Марик положил руку на плечо Марсу, они склонили друг к другу головы. Делая кадры, я отдельно навёл, увеличил и сфоткал татуху якута. У Марика она была не видна сегодня, из-за рукавов три четверти на футболке. — Обработаю - покажу. Ну все, бывайте, — отправился я на выход. На мероприятии, куда я припёрся, было совсем мало народу. Но шатался один, непонятно, каким лешим оказавшийся здесь, суперпрофи. Его кадры бы взяли везде с большей готовностью, чем мои. И тут меня окончательно пропёрло, как по заданию Абрамки влезть на ёлку, не оставить на ней яйца в качестве новогодних украшений, а возможные повреждения жопы свести к минимуму. — Привет, — как можно более кислым тоном выдал я. — Ну что, мне значит с халтурой обломись на отъе*сь сегодня? — Ну, давай ты вот этим ***, а я этим ***, — неожиданно расщедрился коллега. — Хуе* во выглядишь. Совсем с баблосами затык? — Угу, — буркнул я. — Слушай, скажи как мегафотограф. Можно по исходнику определить, какой маркой фотика кадры были сделаны? Тут видишь, что. Делал я фотосессию одной паре с грудничком. А баба там недавно про другую у супруга узнала. Хочет, чтоб я их незаметно сфоткал. Чтоб при разводе побольше заграбастать. Боюсь, что мужик мог запомнить марку фотоаппарата. А я не хочу потом с разбитой мордой ходить. Фотосессию я и вправду делал. Все остальное вдохновенно соврал, чтобы проверить одну свою теорию. На лице коллеги зацвела самодовольная улыбка. — До такого опустился? Обыватель хрен проссыт. Ты ж не собираешься кидать чистый снимок без программы? ***Данные там подотри… муторно, но эффективно. — Нет, там мужик серьезный, — сделал я морду еще печальнее. — Дружбаны в органах имеются. — Ого, — заинтересованно глянул на меня профи, столкнувшись с задачей по зубам. — Мыльницу надыбай где-нибудь обычную. Лучше сбитую. Если в органах, то там спецы. Фотки профессиональным там сразу вычислят без «б». Так моя теория нашла свое подтверждение. Домой я вернулся около шести вечера. Сел за свою халтуру, прикидывая, где бы еще надыбать пятьдесят баксов, чтобы отдать деньги Сове в конце недели. Поколдовал и с фотками Марика-Марса. Попробовал сделать то, что мне посоветовал профи. Абрамка набрал меня под самый вечер, когда я уже собирался ложиться спать: — Привет. Ну, как Майк? Оправдал твои ожидания? — затарахтел потеплевшим голосом поддавший хозяин. — Превзошел. Руки и вправду там золотые! — восхищенно выдохнул я. — Еще бы. Вот только башка дурья, — сокрушенно по-бабьи выдохнул Абрам и доверительно начал одну из тех бесед. — Решил этот мудак, понимаешь, что когда у него бонсай сдохнет, от матери оставшийся, то и ему пора… Я ж зимой в больничку загремел, потом еще какой-то геморрой случился. Вот и забыл совсем про мальчонку. Пока ты не напомнил. — И что вы сделали? — выдохнул я. — Котенка ему вчера припер, — хохотнул хозяин. — Ну, жрачкой затарил, конечно, и лекарствами. Всю ночь нянькался… Хьюгобосенькой окрестили. Я про котенка. — Абрам Рубенович, извините, что спрашиваю. Майк как обычно расплатился? — замялся я. — Ох*ел, что ли?! Нет, конечно. В его-то состоянии... потом сочтёмся, — пробурчал Абрам, — только ты не думай, что это я его… Мы в Центре*** уже познакомились. Вижу, сидит парень напротив. Глаза на мокром месте…