Интермальчик (вычитывается)

Гагик Вачевич вернулся из Аргентины через год. Как и обещал. Но в окончательно другую страну. И к совсем другому Абрамке. Умоляя Гагика никуда не ездить, Абрам и сам толком не понимал, о чём таком плохом твердит. Хотя времена в стране становились все более лихими. Но то, что это плохое всё-таки случилось, он отчётливо осознал, когда сверху спустили новые методы работы. И Абрам вынужден был эти методы принять:"С волками жить - по-волчьи выть». А возможности, хотя бы минимальной, обсудить новые правила игры с Гагиком, не было никакой. О таком по международному телефону говорить точно было нельзя, а времени на письма Абрамке не оставляла работа. Да и письма легко могли вскрыть. На перроне Московского вокзала, после ночного переезда из Москвы, Гагик и Абрам, как и многие люди после долгой разлуки, неловко обнялись. Закурили, потом, вроде привычно, разговорились. Вот только врач совсем не узнавал человека, стоящего с ним рядом. Абрам не просто полностью сменил гардероб и стрижку - он нахватался внешних замашек и лексикона у тех персонажей, от которых он должен был, по идее, защищать общество. Абрам изменил себя внутренне. И не в лучшую сторону, как через несколько недель понял врач. — Работу сменил? Вещи-то на тебе дорогие,— кивнул Гагик, когда Абрамка после приветствий подхватил один из чемоданов, и повёл к своей тачке на улице. — И машину, как говоришь, купил. Если раньше Абрамка таскал кургузые советские костюмы и ментовскую форму, то теперь на нём красовались голубые джинсы, роскошный свитер под черным кожаным пальто, дорогая заграничная обувка. Всё это странно смотрелось на фоне бедняцки одетой в болонью основной серо-коричневой толпы. Впрочем, изредка мелькали в ней молодые люди в таких же, чёрных или коричневых плащах, и с бритыми затылками. Попадались реже и мужчины постарше, в широких шерстяных пальто, надетых на горчичные и малиновые пиджаки, с толстыми пальцами-сосисками в массивных перстнях. — Всё там же, — отмахнулся Абрам, — крутиться просто научился. Вот на прикиде и отразилось. — На чем? — не понял Гагик. — На одежде. — И что, все милиционеры теперь так хорошо живут? — удивился врач. — Многие, — неопределённо кивнул Абрам. — Пошли к тачке быстрее, не хочу с одним зимородком пересекаться, а то снова начнёт про два конца заливать***. — Что, прости, делать? — Неважно, пошли, Гагик. Научиться «крутиться» Абрамке всё-таки пришлось. С началом девяностых доблестная милиция, в условиях общего бардака, царящего в стране, всё больше перенимала бандитский опыт крышевания зарождающегося бизнеса. То, что в советские времена называлось фарцовкой и спекуляцией, то, что агрессивно порицалось обществом, теперь стало вполне себе достойным занятием — предпринимательством. Но от криминальных поборов модное название не освобождало. Опорная директива, о правилах работы в реалиях новой российской демократии, шла с самого верха. И Абрам отчётливо понимал, что остаться чистеньким, когда все вокруг повязаны круговой порукой, у него не выйдет. Вариантов было много. Целых два. Первый — вписываться в общий «блудняк», и стараться не увязнуть хотя бы с откровенной мокрухой. Второй — уходить из органов к чёртовой матери, в честную безденежную жизнь. Вот только уходить было некуда. Так считал Абрам. Пожилой сосед, которого выперли с завода, по вечерам собирал на улицах стеклянные бутылки. Его жена строчила на домашней швейной машинке абажуры за копейки. Интеллигентнейшая преподавательница вуза, этажом выше, в свободное от основной работы время, разрывалась между переводами зарубежной порнухи для подпольных киносалонов, и написанием курсовых с дипломами для своих же студентов. Ещё один сосед, работник бывшего НИИ, бодяжил спирт «Royаl», который доставал из-за «горба» его брат. Их мать торговала всяческим ширпотребом на одном из многочисленных блошиных рынков, заполонивших город. Ничем таким, сравнительно честным, Абрам, вкусивший дивиденды от быстро освоенных методов работы, заниматься не хотел. Потому как перед глазами был уже опыт коллеги, отказавшегося трудиться по-новому в органах. Он ушёл к какому-то бизнесмену частным охранником, по-модному — телохранителем. Обоих нашли в парке с удавками на шеях, через какие-то две недели. Второй раз Гагик серьёзно ахнул про себя, когда увидел в руках Абрамки Motorola. У врача у самого был похожий аппарат. Но Гагик Вачевич привёз его из Аргентины, в качестве подарка от очень, очень обеспеченного пациента. Абрам… Абрам Рубенович, как к нему теперь стали почтительно обращаться звонившие, сумел достать его в Петербурге. И стоить это должно было очень, очень дорого. — По службе выдали, чтоб всегда на связи был. Извини, у меня приватный разговор, — очевидно соврал Абрам, и ушёл говорить по телефону на кухню, плотно закрыв за собой дверь. Раньше, даже несмотря на то, что ему звонили с работы, Абрамка никогда так не делал. Секретов от Гагика у него не было. Не то, чтобы теперь врач решил подслушать под дверью, но некоторые слова и фразы звучали слишком громко. Впрочем, что они значили, Гагик Вачевич всё равно не понял. — Не поднимай кипеш… Он обтёртый, бочину не запорет… Да скинь лося уже! Время с них и без вольеров возьмём. Сначала новый сленг Абрамки Гагика Вачевича забавлял. Но затем врач услышал многие из этих выражений от тех, кого привозили на частных машинах по ночам, с огнестрелами, и по совместительству - букетом ЗППП. Эти пациенты, обычно, таинственно исчезали ещё до выписки. Столкнувшись в первый раз с одним из таких больных, врач искренне удивился, что в бумагах не оказалось копии уведомления о звонке в правоохранительные органы, о пулевом ранении. На «разборки», ещё одно старое слово с новым смыслом, Гагик Вачевич пошёл лично к главврачу. — Я понимаю, вероятно, это какая-то элементарная халатность. Зарплату младшему персоналу, готовящему бумаги, задерживают по три-четыре месяца. Но, Вахтанг Малхазович, нас же запросто могут обвинить в недонесении о преступлении! И впервые главврач ни с того, ни с сего поднял голос на коллегу, нахамил. Перед этим плотно закрыв дверь в свой кабинет. — Гагик Вачевич, не суйте свой нос туда, куда собака известно что не сует. Вы как-то сказали, что пневмония и кожные реакции — это не ваш профиль. Сомневаюсь, что огнестрел — ваш. Если врач, оказывающий первую помощь, решил, что ситуация не являлась критичной для обращения в органы, значит, так оно и было. — Простите, коллега, но общее медицинское образование у меня все же имеется. Я уверен, что рана была серьёзная. — Вы-да, врач — нет. У всех оказались разные мнения, — выделил голосом фразу Вахтанг Малзахович, — а сейчас, извините, у меня больше нет времени. У нас пропала партия медикаментов. Речь идёт о небольшом количестве препаратов, способных заинтересовать наркозависимых. Мне надо срочно разобраться, на будущее. Вы свободны, голубчик. — Вахтанг, — тоже подчеркнул голосом обращение по имени Гагик. — Что у нас происходит? — А ты что, сам не замечаешь после заграницы, что у всех происходит в этой стране?! — зло выплюнул главврач. — Если нет, то включи вечером телевизор. Посмотри «600 секунд». — Я эту чернуху ни за что больше не включу, — откровенно перекривило Гагика. — Молодой человек — ведущий Неврозов, и фамилия-то какая говорящая, не понимает, что он делает. Ему будет очень стыдно на старости лет. — Невзоров! — нервно поправил Вахтанг. — Не вижу особой разницы. Я же сказал — говорящая. — А ты знаешь, что вчера на глазах у нашей домработницы на приличном *** рынке, днём, расстреляли четверых? Я полдня приводил её потом в чувство. И как, по-твоему, я должен платить в срок таким специалистам, как ты?! Гагик, да сейчас все выживают, как умеют. Не до твоего чистоплюйства! Просто не лезь, куда тебя не просят! После нескольких, всё-таки последовавших за этим разговором, просмотров пресловутых «600 секунд», и задушевных бесед с ночными пациентами, новый сленг Абрамки, состоящий, как выяснилось, наполовину из откровенно воровского жаргона, забавлять Гагика перестал. Больше всего его раздражало слово «терпила». — Он что себе думает, с терпилами связался? — визжал Абрам за закрытой дверью на кухне. А Гагик не понимал, почему вдруг такое человеческое качество, как терпение, стало в современном мире чем-то негативным. Потом врач нашёл в своей квартире тайник. Его Абрам, очевидно, сделал, пока Гагик Вачевич был в длительной командировке. Чудовищно вымотавшись за смену, Гагик в ванне долго плескал себе в лицо холодную воду, чтобы хоть как-то взбодриться, но ничего не помогало. От усталости он сильно споткнулся о таз, в котором было замочено собственное, дорогое шёлковое кашне. В стиральной машине оно бы превратилось в труху. Из перевернувшегося таза вода разлилась по всему полу, затекла далеко под ванну. Проклиная все на свете и взяв в руки тряпку, Гагик на карачках принялся вытирать кафель. Складывалось ощущение, что последний год Абрам не следил за жилищем врача, потому что в углах ванной комнаты поселилась чёрная плесень, а её разрастания из-за влажности он допустить не хотел. Гагик как раз думал о том, что надо бы заказать ремонт, когда в дальнем углу одна из плиток вдруг выдвинулась. В углублении в стене, в герметичной упаковке лежали две толстые пачки баксов, и пакетик, как потом выяснилось, с бриллиантами. На зарплату мента прежний Абрам такого позволить себе не мог. Гагик намеревался было положить все обратно, когда заметил, что в тайнике есть ещё что-то, в тубе для киноплёнки. Собственно, она самая там и оказалась. На кадрах было видно, как Абрамка сидит в кабаках с «новыми русскими», в обязательных малиновых пиджаках, с золотыми «цепурами» на могучих шлях, и массивными перстнями на мизинцах. Этой моды Гагик Вачевич никогда не понимал, и не признавал для себя. За границей никто из богачей, которых он знал, так не наряжался. Там было принято носить строгие деловые костюмы классических оттенков. Рядом с «новыми русскими» маячили молоденькие «мисски», победительницы неимоверно расплодившихся конкурсов красоты, откровенные бандиты, и их мордовороты-телохранители. Вечером, за ужином, между Гагиком и Абрамом то и дело возникали неловкие паузы. О работе они по-прежнему не говорили, но врач понимал, что с Абрамкой происходит что-то очень и очень нехорошее. — Где это ты? — кивнул на его сильно разбитые костяшки врач, наконец решившись на неприятный разговор. — Да, так. Пассажир один проблемный попался, не понимал, что все равно возьмём, — нехотя отозвался Абрам. — А где ты сам взял доллары? Я что-то не понимаю, или работникам госорганов начали платить в валюте чужого государства? — напрямую спросил Гагик Вачевич. — Не начали, — отвернулся Абрамка. — Не езди по ушам. Нет у меня никаких баксов. — Откуда, бл*ть, Абрам? И с каких пор ты начал мне врать? — саданул кулаком по столу врач. — Почему в моей ванной доллары, камни, фотографии?! — Нашёл, значит, мою заначку, — побарабанил Абрамка пальцами по столу. На костяшках тут же обильно проступила кровь. Значит, дрался Абрам совсем недавно. — Да, нашёл. Это крупная сумма. Не гигантская, конечно. Но я не думаю, что ты заработал её честно, — впился глазами в любовника Гагик. — Тебе не кажется, что я должен быть в курсе, почему ко мне придут с обысками или… ещё того хуже? — К тебе не придут, если сам не стукнешь, — криво усмехнулся Абрамка. — И кто придет-то? Те, кто вместе со мной этим занимаются? — Нет, другие, — в отчаянии сжал виски Гагик Вачевич. — Те, кто своих на ваши места поставить захотят. Ты не сможешь заниматься этим вечно. Как ты вообще додумался вписаться в это? — А что мне оставалось делать, Гагик? Хлоп- заявление на стол по собственному, и в грузчики? Ты думаешь, у нас чистенькие есть? — прошипел Абрам. — Ну, есть парочка принципиальных мудаков. Так они на зачистку, по твоей логике, со всеми засвистят, бл*ть. В таких случаях всю команду убирают. Лучше хоть сколько-то бабла урвать, пока у «кормушки». Внутренне Абрамка прекрасно понимал, что Гагик Вачевич прав. Тем более, что к ним и вправду уже начали подбираться. — «Урвать». «Кормушка». «Бабло». Да ты хоть слышишь себя со стороны, как ты разговариваешь?! Ты думаешь, я не знаю, как это называется, и чем ты на самом деле занимаешься?! «Ссучившийся мент», «оборотень в погонах», «крышевание»?! Когда из нормального советского человека ты превратился, нет, не в «нового русского», а в обычную мразь? — На себя, е* твою, лучше посмотри прежде, чем мне мораль гнать. Это из-за таких, как ты, СССР развалился, — взорвался в ответ Абрам. — Когда ты сам-то, как честный советский человек жил? Когда продукты из спецраспределителей втихаря таскал, а две трети страны с картошки на макароны перебивалась? Когда дочь начальника ради места потеплее трахал?! Или когда солдатиков от венерических заболеваний лечил, а потом в газетах читал, что в советской армии нет сифилиса и гонореи? А может, когда сам меня в ментуру по связям пристраивал?! — Абрам, я много чего неправильно в своей жизни сделал. Но это не я, а ты связался с криминалом. Как там у вас?Вы же все «повязаны» уже. Ты не выберешься оттуда. Потому что за вами придут следующие. — А ты так говоришь, как будто я для тебя уже на нарах. — Абрам, ты в дерьме по уши. И нары — это ещё не самое страшное, что с тобой может случиться. Ты не думал, что тебя могут «завалить» свои же, чтоб на будущее «хлебало» не раскрывал? И уж тем более, ни при первом, ни при втором раскладах, не сможешь воспользоваться тем, что урвал, — тяжело выдохнул Гарик, ощущая себя опустошенным после тяжёлого разговора. — Это почему ещё? — глянул на врача исподлобья Абрамка. — Потому что, если даже я нашёл, пусть и случайно, то, что ты спрятал, то другие начнут искать целенаправленно, и обязательно отыщут. Ты же сам мент, е* твою мать. Знаешь, где искать в таких случаях. И они об этом знают. Более глупой заначки я в жизни не видел. — Ну, и что ты предлагаешь? Когда костяшки зажили у Абрамки, Гагик взял его с собой на дачу на выходные в качестве соседской помощи по огороду. Им повезло, что стояло начало осени, и в грядках с клумбами можно было копаться, совершенно не вызывая подозрений. По пути Гагик постоянно останавливался, подбирая или покупая что-то из металлолома. Все заначки Абрамки они поделили на пять порций и закопали в разных местах. Металлолом тоже «похоронили» по всему периметру большого участка врача. Действуя таким образом, Гагик Вачевич рассчитывал, что те, кто придут, найдут в крайнем случае парочку «тайников», и на этом остановятся, устав попадаться на «фальшивки». Карту со схемой заначек они разместили под старым убитым в хлам буфетом, который из-за своей тяжести и непотребного вида ещё никогда не привлекал внимание дачных воров. В понедельник оба синхронно взяли отгулы на работе. А до этого, в воскресенье вечером, во второй половине дня на Абрамку накатила паника. Он узнал, что одного из его «напарников» во вторник задержат для дачи показаний. По сути — арестуют. Абрамка снова вцепился в Гагика Вачевича с просьбой провести хотя бы ещё одну ночь вместе. — Гагик, я умоляю тебя, давай останемся. Я чувствую, что эта ночь будет одной из последних. Помнишь, я так просил тебя не уезжать в Аргентину. Может, если б не твоя поездка, и не было бы всего этого дерьма. — Абрам, неужели ты наконец-то догадался, во что вляпался? — врач направился к кухонному шкафу, достал оттуда самодельную настойку водки на клюкве, которую припер заботливый сосед. Вместе втроём они недавно собирали эту клюкву. Восточного Абрамку учили это делать. — Ты понимаешь, что это уже даже не уровень моих связей? Абрамка все понимал. Они молча чокнулись стопками. Ночью, после секса, Абрам лежал на груди Гагика и боялся закрыть глаза. Ему казалось, что сделай он так, и Гагик Вачевич куда-то тут же исчезнет. За Абрамкой пришли через два месяца. Он стал вторым. Ему чудовищно не свезло. Или, наоборот - свезло. Потому что из процесса решили устроить показательную порку для других ментов. Как будто это они были инициаторами всего. Гагик все равно рыпнулся помочь Абраму через знакомых знакомых. В итоге судья решил, что на него давят. И впаял на психе Абрамке за рэкет максимальные, по тем временам, четыре года. Но именно благодаря тому, что процесс был показательный, Абрама отправили в тюрьму для «бэ-эсников» — бывших сотрудников правоохранительных органов. В обычной тюряге шансы выжить у него были практически нулевыми. Только если бы стал «мамой» или «папой», или и тем, и тем, другими словами - в качестве «Главпетуха». В «бэ-эсном» заведении у Абрама хватило мозгов намертво зашить член в штанах, вкалывать, как проклятый, и не вылезать в оставшееся время из спортзала. В итоге часть срока скостили, он вышел по УДО. А выйдя из мест не столь отдалённых, Абрамка понял и то, что насчёт «нар» и «не самого страшного» Гагик Вачевич оказался, как всегда, прав. Очень многих знакомых в малиновых пиджаках либо в погонах положили на бандитских разборках. По сути получилось, что Абрам пересидел за решёткой самые страшные, убойные годы. Во время его отсидки случилось и ещё два важных события, о которых он узнал позже. В мае 1993 отменили пресловутую 121 статью УК СССР, предусматривавшую наказание за мужеложство. В конце того же года в Петербурге закономерно открылся один из первых гей-клубов России — «Маяк» на Галерной. Вернувшись в начале мая в Питер, Абрам полдня прошатался по городу, и только под вечер рискнул зайти в их общий дом на Ваське. Но на звонок дверь никто не открыл. Намертво молчал и городской телефон Гагика. По мобильному отвечали, что абонент с таким номером не зарегистрирован. Ночь Абрамка провел на даче врача. Было похоже, что здесь тоже давно никто не появлялся. Воры выбили одно из стекол и вынесли все ценное. Чтобы хоть как-то согреться, Абрам закрыл амбразуру фанерным щитом. Нашёл в хитро устроенном на чердаке загашнике банку тушенки, вскрыл одну ножом, съел куски мяса, не грея и провалился в глубокий сон на старом диване, где воры вспороли даже обшивку. Тайники Абрам искал две недели, с каждым днем все больше зверея. Это только казалось в теории хорошей идеей — зарыть что-то в земле. На деле же, спустя четыре года, он не помнил, где точно копать. Он помнил, что везде были обозначения, типа «пять шагов от». Но какими были эти шаги и от чего они измерялись? Сердобольный старик-сосед, заглянувший проведать «фазенду» на выходные, перед началом дачного сезона, с трудом, но признал Абрамку. — Помните, вы меня, восточного человека, ещё клюкву учили собирать? — А, точно! Вы, что ли, Абрам? Теперь вспомнил. Хотите подсоблю с огородом? — начал навязывать свою помощь овдовевший за прошедшие годы сосед. — Сами-то где столько времени пропадали? — Да нет, что вы, что вы. Я сам со всем справлюсь! Да так. На заработки ездил. — Да как же я и не помогу соседушке-то? Да у меня рассада как раз лишняя осталась. Ну, прям, как вас ждала! Всю субботу они просажали ненавистные Абрамке саженцы. Под вечер неугомонный сосед сгонял на электричке в Питер, и привёз ещё три коробки с растениями. «Вот, бл*ть, принесла же нелёгкая мудаковода-долбосада на мое очко. И вот п*здища будет еще, если этот х*ячник сейчас поглубже своей лопатой еб*нет», — чуть ли не стонал в голос Абрам, улыбаясь внешне, и подкапывал, подрывал, поливал трясущимися руками. Сосед уехал в воскресенье вечером. Абрамка наконец-то вытер холодный пот, и снова принялся рыть несчастный огород. Единственном несомненным плюсом незапланированного визита было то, что мужик привёз в долг пусть и нехитрые, но продукты. Овсянку, старую картошку, немного сала. Запасы тушёнки Абрамка уже давно уничтожил, и до появления соседа сидел практически голодным. А на следующие выходные посадочно-дачный ад повторился. Мужик всплеснул руками на вырванные Абрамом растения и чуть не расплакался, как ребенок: — Вот же гопота! Вот молодёжь пошла! Только все поганить и могут. Ни себе, суки, ни людям. — Да, редкостные уроды. Прости меня, отец. Недоглядел я! Да, понимаешь, по делам пришлось в город смотаться, — только и оставалось виновато подвякивать Абрамке. Он вправду ненадолго отлучался. Пытался разыскать Гагика — Вижу, по каким делам, — неодобрительно покосился сосед на трясущиеся руки Абрамки. — Учти на будущее. Будешь бухать, а тебе жрачку таскать не стану. Тем более в долг. И, что ж ты сразу не сказал, что сидел? А то заработки какие-то придумал. Вспомнил я потом. По телеку тебя тогда много показывали. А Гагик Вачевич говорил, что подставили тебя. И помогать просил, если увижу. — А сам-то Гагик Вачевич где? — В Америке Гагик. Два года как. А когда через две недели всё-таки нашлись тайники, то,наконец, впервые с момента выхода из зоны, Абрам до слез расхохотался. Деньги и бриллианты оказались на месте. Он хотя бы с чего-то мог начинать… В очередной раз, новую жизнь, с чистого листа. В Питере Абрам, понимая, что всё равно надо экономить, несмотря на заначку, для начала снял комнату в ненавистной с юности коммуналке около Сенной, и крепко задумался, чем теперь ему заниматься в жизни. С учётом судимости, о нормальной работе можно было забыть. Не было рядом и Гагика Вачевича с его советами и связями. Ответ пришёл в виде слегка поддавшего соседа, объявившегося на второй день на общей кухне, после ночной смены в ларьке. Мужику, на фоне лёгкого опьянения, отчаянно хотелось общаться. Он долго изливался Абрамке про гниду-хозяина, на которого приходится вкалывать, а денег с этого - "шиш на постном масле". — Слушай, а ко мне бы ты продавцом пошёл? Ну, если б я ларек завёл? — закинул удочку Абрам. — Ты ох* ел, что ли? В честный бизнес веруешь? Да там крышу надо иметь. И от бандосов, и от ментяр, — усмехнулся сосед. — А если я скажу, что крыша будет? Разведаешь, где твой хозяин затаривается? — блеснул глазами Абрам. И бандюков в малиновых пиджаках, и ментов в погонах положили много. Но не всех. И кое-какие тайны выживших Абрам знал. — Вот если ты мне завтра всё это на трезвую голову повторишь, и на обратку не пойдёшь, то — да, пойду, — вдруг словно немного протрезвел мужик. — Погоди-ка, морда у тебя знакомая… Ты в 199* сидел в ***? — Ну… — протянул Абрам. — Ну точно, ты это! Знатно ты тогда того бугая в спортзале положил. — А ты сам-то кто? Туда просто так не попадают. — Да так… Из мелких я. Соседа звали Алексей. На следующий день Абрам сходил в парикмахерскую, купил нормальное шмотьё, мобильник, и позвонил по одному из номеров, что также были выписаны на бумаге, взятой в одном из тайников. Трубку не взяли. Но через какое-то время перезвонил кто-то из шестёрок. — Откуда у вас этот номер? — резко произнесли в трубку и назвали цифры. — От верблюда. Передай Ашоту Нарековичу привет от давнего друга Абрама. Помощь Ашота требуется, если он не хочет, чтоб его уважаемые партнёры узнали, с чего он бизнес начинал. Звонок также резко оборвался. Через десять минут Абрамке перезвонил сам Ашот. — Ну, здравствуй Абрам Рубенович. С возвращением тебя, — раздался в трубке знакомый недовольный голос. — Нехорошо начинаешь. С конфликта. — А кто сказал, что с конфликта? — ухмыльнулся Абрам. — Ларёк я на твоей земле хочу поставить, и чтоб не трогал меня никто. — Хорошо, подъезжай, обсудим, — назвал Ашот адрес. — И да, имей ввиду, если я из твоего дома своими ногами не выйду ровно через час, то курьер тут же в путь отправится. — Зачем обижаешь? Если тебе только ларёк — один разговор. Если на «счётчик» попытаешься поставить — другой. Понял, Абрам? «Бизнес» с Алексеем Абрам запустил через пару недель. Поначалу было очень тяжело, он сам зашивался и как продавец, и как грузчик. А днём, оставляя себе пару-тройку часов на сон, делал закупки на убитой копейке, которую взял в аренду у соседа, живущего этажом выше. Незаметно пролетел ещё один год. Появился второй ларек. Абрам начал нанимать продавцов. Потом появился третий. В качестве одного из кандидатов в продавцы Алексей привел безработного сына какого-то своего знакомого. На дворе стоял душный июль. В металлической коробке бывшего морского контейнера было чудовищно жарко. Намаявшись с ящиками из-под пива, Абрам стянул с себя мокрую от пота футболку, схватился за бутылку минералки, плеснул воды на загривок и… поймал откровенно изучающий взгляд паренька. Он смотрел как зверёныш, ещё не вполне понимающий, чего хочет. А сам Абрамка сообразил, что с самого начала своего ларёчного бизнеса ещё ни с кем нормально не трахался. — Ты… это… поставь-ка объявление, что мы на час закрыты, — муркнул Абрам, приближаясь к парню, в глазах которого интерес мгновенно сменился испугом. — И давно тебя на мужиков тянет? — Абрам Рубенович, — запаниковал мальчишка-продавец, отступая и впечатываясь задницей в ящики с газировкой, — я… вы… Вы не так меня поняли. — А чего ж тут понимать-то? — масляно блеснул глазами Абрам, упираясь бедром парню в пах, и стаскивая с него майку. — Ты первый раз, что ли? Парень попытался оттолкнуть от себя Абрама, но вместо этого поскользнулся и буквально рухнул на партнёра. Потом замер, дотронувшись до хозяина. У самого паренька сердце из груди буквально выскакивало. — Видишь, ничего здесь страшного, — успокаивающее шептал Абрамка, соображая, что у паренька-то по ходу и вправду первый раз, и припоминая, насколько правильно повел себя с ним Гагик, с которым они как будто теперь местами поменялись. — Сейчас я встану на колени, и отсосу тебе... Лучше меня этого никто не сделает... А там сам решишь, хочешь ли дальше… Мальчишку колотило ещё минут десять. Он то отталкивал руки Абрама от своего члена, то сам вцеплялся в разгорячённое тело хозяина. — Вот так, да. Давай мне головкой по губам проведи. Не страшно же совсем. Нравится, когда мошонку массирую? Да не бойся же, в задницу не полезу, пока сам не захочешь. Как тебя мать-то в детстве кликала? Ромочкой? Ромиком? — Ромочкой, — согласно ахнул продавец, забрызгивая спермой плечи и лицо Абрама и сползая на трясущихся ногах на пол. — Молодец, Ромочка. Обильно ты это… Всего спермой своей заделал. Полдня, считай, оттираться придётся. Хорошо, хоть ящики с простой водой припереть успел, пока ты это… на меня пялиться не начал. Себя Абрам быстро довёл рукой на глазах у паренька. Тот протянул ладонь, дотронулся до члена Абрамки и тут же отдернул руку, как от удара током. — Да не бойся ты так, — ухмыльнулся хозяин, приводя себя в порядок. — У нас с тобой члены из одного теста сделаны. Не зубы, не кусаются. Насмотришься ещё. После всего случившегося Абрам дёрнул по мобиле сменщика Романа. Его самого подвёз на машине до дома. К вечеру в центре жара стала ещё более тяжёлой из-за асфальта. Уже у себя, в съёмной, но теперь отдельной трёшке, открыв вечером бутылку красного вина - пить коньяк по такой температуре было самоубийством, Абрам задумался о том, что натворил днём. Глядя на хозяина так заинтересованно, Роман ещё не знал, что делает, и чем это может закончиться. Просто первый животный интерес к другому телу. А вот он, взрослый и опытный Абрам, повёлся, пошёл на поводу у собственного, капитального недотраха. И от него-то, по-хорошему, не избавился, и в парне посеял очевидные сомнения. Даже бывший начальственный любовник Абрамки из ЗВО и то поступил честнее. Он заранее открыл всё карты. В следующую смену Романа оба старательно делали вид, что ничего особенного не произошло. Но ещё через неделю совместная дрочка повторилась. Абрам переставлял ящики с модной у молодёжи шипучкой. Роман работал рядом, случайно задел коробки с сухарями, бич-пакетами и прочей ерундой, которую часто покупали студенты. Все это полетело на пол. Вместе они принялись собирать товары с пола, иногда хватаясь за одни и те же предметы впопыхах. Встретились глазами… и дело полетело. Ларёк снова закрыли на час по «техническим причинам». В этот раз Ромочку уже не трясло, словно осиновый лист на ветру, и руки Абрамки он больше не отталкивал. Более того, сам стал настойчиво толкаться бедрами и засовывать свой член почти что в самую глотку Абрамке. — Тренировался на кошках, что ли? — выдохнул Абрам, чувствуя, как от отсутствия долгой практики аж скулы в этот раз сводит. — И волосы не дери так сильно. Мне ж после тебя казённые не выдадут. — Что, какие кошки? — замутнённо посмотрел Ромочка на Абрамку. — Я в видеосалонах посмотрел… эти…как его... — Порнуху? Что, слово вслух стесняешься произнести? Член у тебя красивый, кстати. Это я тебе без всякого вашего интернета говорю. Если ещё и пользоваться научишься - отбоя от ебарей не будет. — Я не… — Ты не пидор, я понял. Ты делаешь это только со мной. Не только член Романа со второго раза приметил Абрамка. Всё тело парня было очень даже ничего себе, особенно если немного подкачать в нужных местах. Тонкой восточной красотой Гагика Вачевича, на которую так западал в свое время Абрам, Роман похвастаться не мог, но в целом на внешность парню жаловаться не приходилось: вполне обычные для Питера голубые глаза, пышные русые волосы шапкой вокруг лица с правильными чертами, и нехарактерный для славянина нос с горбинкой.