Поезд

      Мой отец умирает...       Казалось, что эта мысль на самом деле так въелась в моё подсознание, что в какой-то момент произошел сбой. Наверное, я поехал. Точнее, крыша поехала. Да, этот дом мне знаком. А, может, не весь, а только какая-то его часть? Как странно... Веранду я никогда не видел, но верхние комнаты наизусть знаю. Отец... Он в сознании, интересно? Я начинаю судорожно вспоминать, кто у меня еще остался, но, как это бывает во сне или при сумасшествии, я никак не могу отделить живых от тех, кто покинул меня, кто умер. Кто же у меня остался, помимо отца? Бабушка... Но её нет, несколько лет как. Я принимаю это как данность, и, не давая развиться этой мысли, вспоминаю других. Мама... Жива, но где-то далеко. Она не в этом городе. И дедушка. Тоже не тут. Я остался один с умирающим отцом?       Захожу в комнату, где он лежит. Удивляюсь ярким лучам солнца, бьющим в окно, а еще непривычным для меня разноцветным обоям. Это невозможно. Почему-то мне казалось, что тут должна быть полутьма. Но её нет. — Привет, — протягиваю робко, поглядывая на стены. Я всегда его боялся, хотя мы относительно недавно познакомились. Я пытался быть хорошим сыном, а он... Да вроде любил меня. Или нет? — А, ты. Ну как там дела? — отец лежит на боку, одетый, тоже какой-то яркий. Желто-зеленая вязаная футболка, синие джинсы. Мне снова кажется, что это сон. Куда он оделся, если уже много дней не выходит на улицу? Причём оделся, как на парад. — Там, на веранде, бегает что-то странное, — я не знаю, о чём говорить. Даже точно уверен, что он задал мне вопрос, потому что надо было что-то спросить, потому что молчать неуместно. И я не думаю, что он будет меня слушать. Но я ошибаюсь. Он оживляется: — Мне слуги говорили, но я решил, что это выдумки. Разносят сплетни, ты же знаешь, как они любят сочинять сказки, чтоб было о чём пошептаться, — с легким кряхтением он приподнимается на подушках. — Что там бегает? — смотрит на меня, а я прислоняюсь к стене, пялясь в открытое окно, за которым видны верхушки деревьев. Они покачиваются от ветра.       Несмотря на тихий голос и бледный вид, он все так же имеет на меня огромное влияние. Я чувствую себя ребенком перед ним. И неважно, что он слаб, и на его изможденном лице усталость, а сам он болен. — Монстр. Голова кошки, в панцире, хвост червя. И, главное, он пропадает. Возле стены, — чувствую, что несу бред. Сейчас он засмеётся и скажет, что я маюсь дурью, что так и не научился ничему. Становиться стыдно за то, что не удержался и ляпнул. Даже плечи словно становятся уже, и я сам меньше. — Все его так описывают. Ещё у них предметы то ли исчезают, то ли путешествуют по воздуху, — на удивление спокойно реагирует, в его потускневших глазах даже появляется проблеск интереса. — Пойди и выясни, что это за чертовщина. И расскажешь мне. Я должен знать, что происходит в моем доме. Понял? — Но если этого никто в доме не знают, то как это узнаю я? - пытаюсь возразить, но натыкаюсь на холодный колючий взгляд. — Я тебя не расслышал. Хочешь увильнуть от моей просьбы? — Нет, я всё сделаю, — отвожу глаза, бесцельно разглядывая разноцветные обои, изо всех сил стараясь сохранить ровный тон, чтобы не раздражать отца. — Приступай, я жду результатов. — Конечно, папа, — выхожу из комнаты, аккуратно прикрывая дверь за собой. Отец, хоть и болен, не растерял своего деспотизма. Да, я именно так всегда называл это свойство его личности. Единственный человек, которому я боялся возразить. И сейчас даже не пытался. Пусть он болен, пусть умирает, но я должен буду принести ответ ему на блюдце.       Закат был ярким, алым. Спустившись во двор, я смотрел на него, прижавшись к изгороди, за которой, в обрыве, рокотал горный поток. Розовые бутоны набухли и готовы были раскрыться.       Утро мне ничем не помогло. Я вернулся на веранду, где позавтракал вместе со слугами. Они меня почти не замечали. И лишь один ядовито улыбался, не сводя с меня глаз. Настолько нахально, что после трапезы я подошёл к нему. В ту же секунду его лицо изобразило полнейшее смирение. — Ты слуга? — цедя сквозь зубы, чувствую кожей, как он злорадствует моему положению. И это приводит меня в сухую, ледяную ярость. — Да, я слуга вашего отца. Простите, мне надо работать, — на устах уже возникает заботливая, почти грустная улыбка. Лицемер. — Мне ваш отец дал массу заданий.       Я киваю. Ругаться со слугами - это унижать себя. Даже если они обсуждают тебя за твоей спиной. Они слишком давно тут, много знают. И, кажется, у них есть причины так улыбаться. Но если я выдам себя, свою злость, я навсегда упаду в их глазах. И в своих собственных.       Сажусь снова на стол, глядя на суету на веранде. Кто-то моет пол, девушка в сером, куцем платье расставляет тарелки в резной дубовый шкаф. Вокруг окрики, смех. — С утра пить! Ты с ума сошёл! — другая служанка, милая шатеночка, вырывает из рук одного из парней бутылку виски и, виляя бедрами, идет к буфету в углу веранды. — До вечера не вздумай. — Да что ты делаешь, голубоглазка! — в притворном отчаянии вскрикивает слуга, и тут вдруг резко меняет тон. — Стой! Стой! Туда не клади! Только не это...       Девушка ставит виски на гладкую деревянную поверхность, и в эту секунду... Бутылка исчезает. Вот оно, то место, которое надо избегать. Оторопело смотрю, не веря своим глазам. Однако служанка ни капли не расстроена. — К вечеру получишь! — Или через несколько дней! — парень поворачивается спиной и начинает мыть полы, а я снова перевожу взгляд на одинокий буфет. Бутылка не появляется, словно никогда и не стояла. Но я же видел, была... Поднявшись, подхожу к буфету, касаясь рукой прохладного дерева. От угла столешницы веду к месту пропажи. Чуть прохладнее, мутнеет воздух, и становится неловко. Девушка наблюдает за мной, уголками губ улыбаясь, словно посмеивается, снисходительно, как над ребенком. Страшно. Сглатываю, одергивая руку и снова отходя к стене.       Как ни в чём ни бывало, парень моет пол, служанка посуду...       Я вспоминаю о задании отца. Ему нужно объяснить, почему тут пропадают предметы, и кто эти чудовища, которые ползают по полу. Будто я могу дать вразумительный ответ на это. Но я знаю отца, хорошо знаю. Он не даёт заданий, с которыми я бы не справился. Он слишком умён. Деспот, но его познания о мире и человеке мне всегда казались уникальными. Не было ни одной жизненной ситуации, которую он не мог бы разложить по полочкам. Только я редко просил у него совета. Те проблемы, которые мне приходилось решать, родителям не рассказывают.       Я сижу, не шевелясь... Как в трансе. Некоторые слуги разошлись, кто-то готовит, прямо тут. А я смотрю, вслушиваюсь. Отец ждет ответа.       Вдруг на другом конце веранды, на столе, что-то мелькнуло. Бутылка. Та самая. Никто её не замечает, но я решаю ничего не трогать, просто смотреть. Проходит минут пять... И стол снова пуст. Так где же она?.. Я отпускаю все мысли, закрываю глаза и расслабляюсь. Гул голосов сливается в однотонную песенку, которая, укачивая, вводит меня в глубокий транс.       У меня редко это получается, но сегодня, кажется, повезло. Вроде и место не подходящее, однако я не желаю упустить спонтанность момента. Я погружаюсь в себя.       Три плоскости. Три мира. Всё просто. Настолько просто, что я даже разочарован.       Я начинаю понимать, что тут происходит. Это разлом пространства и времени, которое спровоцировало искажение видимых объектов. В одном месте образовалась дыра. А в другом на себя наложились три измерения. И это значит, что нет никаких монстров. Просто где-то отдельно гуляет кошка, где-то ползет улитка, а где-то червь. Они в какой-то момент оказались слишком близко друг к другу, а дыра, куда их теперь затягивает, спровоцировала цикличность. Я открываю глаза. Уже вечер. А на буфете стоит бутылка виски.