День, когда я впервые умер

      Теперь-то я понимаю, что было не так: Третий связывал ладну руки. Руки. Только руки, а не ноги, проигнорировав нижние конечности. У ладнов же по четыре руки, как можно забыть? Вторая пара — это ноги. Они столь же ловки, как верхние конечности. Но не имевший дела с инопланетянами Третий, естественно, не подумал об этом. Он недооценивал ладна — мелкого, щуплого, слабого.       Об этом должен был подумать я — обученный иметь дело с любым видом разумных из числа имеющих членство в Федерации. Я, выросший на Осии, где рядом со мной ежедневно работала парочка ладнов. Я, тот, который как аксиому долго запоминал правило: «никакого противника нельзя недооценивать».       И в любой ситуации я, наёмник, должен был прежде всего приглядывать за безопасностью своей напарницы и за всем тем, что может ей угрожать.       Но я расслабился. Слишком рано, преступно рано. Решил, будто выполнил свою задачу, а остальное — уже не моё дело. Предоставил Третьему самому разбираться с его желанным трофеем.       Я облажался.       Усталый несовершенный мозг караха не сразу связал воедино некие тревожные моменты:       пять горящих ненавистью оранжевых глаз;       свободные ноги ладна;       левая нижняя кисть, нырнувшая ему под одежду;       отблеск света на полимерном корпусе;       беспечность Третьего;       то, что все остальные на ладна не смотрели...       А ещё там была пушка, резонансная пушка, за работу которой отвечал именно ладн.       И когда я всё понял, было уже слишком поздно: длинное дуло начало двигаться влево, с удивительной скоростью поворачиваясь против часовой стрелки... Внутри шестигранного ствола низко загудело, а ладн с торжествующим оскалом быстро-быстро, так, что пальцы его ног расплывались в поле моего зрения, нажимал на кнопки небольшой плоской коробочки из светлого материала, которую он вытащил откуда-то из одежды.       Пульт, демонов аварийный пульт управления строительной техникой. Пульт с доступом к резонансной пушке. У кого ещё он мог быть, как не у её оператора?       Ладн смотрел прямо на Риззуаго. Неприятно так смотрел. Вычислил командира разгромившего лагерь отряда?       А я вспомнил, что пушка настроена на резонансную частоту алмаза, а алмаз — это углерод. И именно природным углеродным волокном «прошиты», укреплены тонкие полые кости взрослых даагранралгалран-ри. У Риззуаго же как раз начался период взросления. Достаточно ли прошло времени для того, чтобы структура её костей поменялась? У нормального алмаза кубическая молекулярная решётка, у углерода в костях даагранралгалран-ри — гексагональная... Так близки ли резонансные частоты этого особенного алмаза и углерода в костях Хищников?       Если да, то попадание луча резонансной пушки в Риззуаго разобьёт на осколки каждую косточку в её теле. Сможет ли она выжить после такого? Вряд ли, если осколки черепа разорвут мозг...       Я должен спасти свою Хозяйку! Она слишком устала, чтобы вновь применить всю легендарную скорость даагранралгалран-ри. У любого живого существа есть предел, и она своего достигла. На несколько долей мгновения заколебался: броситься ли мне к ладну, или к Риз? Эта глупышка уже сняла шлем и не услышит моих сигналов издалека. Идею крикнуть Третьему я сразу отбросил за несостоятельностью: не успеем, пока он поймёт и отберёт пульт... Главное, не дать ладну хорошо выцелить Риз дулом пушки. Приняв решение, я начал разворачиваться к этому зелёному диверсанту.       …И снова ошибся, потеряв такое драгоценное время. Дуло пушки, закончив разворот, не опускалось к Риз, оно поднималось всё выше. Я задрал голову.       Остаток уничтоженной браконьерами алмазной колонны, от которой уцелел лишь пенёк: на нём и сидела сейчас Риз... А сверху, у свода пещеры, — огромный обломанный клык. Он прямо на глазах покрывался паутиной трещин. Ладн вовсе не пытался прицелиться в маленькую живую мишень с непонятным составом костей. Зачем ему, когда доступна большая и неподвижная цель, в которую даже при помощи автоматических настроек пульта можно попасть. А дальше сработает массовый удар — алмазами по площади.       Я кричал, чтобы все убирались прочь, вопил, сознавая, что поздно.       Казалось, что мои вопли звучали уже часы, дни, целую жизнь, вечность — но я всё ещё не двигался, застыл в воздухе посередине прыжка. Как будто угодил в запись на замедленной скорости.       Я бежал, торопился, напрягая мускулатуру, как никогда раньше. До чего же медлителен сейчас, я, способный развивать сверхсветовую скорость в своём настоящем теле! В голове мелькнули кадры из одного из фруррианских вирт-фильмов про Чёрного Агента — когда он отталкивает кого-то с траектории выстрела. Да, это — всё, что мне оставалось, чтобы исправить свои ошибки: вытолкнуть Риз из-под летящих с далёкого-далёкого потолка осколков алмаза. Даже обычного стекла, падающего с такой высоты, могло бы хватить на то, чтобы перерубить её доспехи. А ведь это алмаз — почти самый твёрдый из всех природных минералов.       Последний рывок. Я помогал себе раскрытыми крыльями, нет, я летел, — ну надо же, мне пригодились крылья в подземной пещере, кому рассказать, засмеют. Тьма и огни размазались по сторонам в неясный сонный калейдоскоп. Осталась лишь моя цель, моя Риз. Единственная и незаменимая Риз.       И всё-таки новый и быстрый карах был хорош. Я успел на полной скорости врезаться в Риззуаго, начавшую в изумлении подниматься с алмазного пенька. Её лёгкое тело отлетело метров на двенадцать в сторону — то, что надо!       — Прочь от меня! — ещё успел проорать, прежде чем сверху рухнули острые грани драгоценной, сияющей отражённым светом смерти.       Глыбы камня тяжёлым дождём пали на меня, прозрачные осколки пронзили моё тело, пропороли насквозь и перемололи плоть в жалкие окровавленные ошмётки. Трещали и ломались мои кости, мигнуло и погасло силовое поле моих растерзанных, уничтоженных крыльев.       И лишь затем пришла боль, остро-льдистая и страшная. Такой боли я никогда раньше не знал... и теперь не представляю себе, как её описать. И даже не уверен, почему перестал дышать — от того ли, что мои лёгкие были разорваны в клочья, или попросту от этой нестерпимой муки. Болевой шок, оказывается, может подействовать и на космический корабль.       Я подумал, что всё, боль действительно меня убьёт. Меня настоящего. Экспериментальный карах с глубоким погружением, сверхчувствительность — этого хватит, чтобы доконать меня. Меня, такого глупого и молодого... Но себя не было жаль. Я лишь боялся за Риз — если умру, то как она выберется отсюда, как улетит с Дневной Стороны Ровенны?       Хорошо, она успела избежать всех осколков: лишь на правой руке сверкала полоса свежей крови. Или то была моя кровь? Я харкал красным в лицо подбежавшей ко мне Хозяйки, вспоминал долгий день, приведший нас к этому бою и к нелепой ситуации, в которую я попал... В глазах темнело, я больше не видел цвета, не видел встревоженную Риз, и лишь с непонятной самому себе безнадёжной тоской вспоминал о ней — о ней и о Токи. Как жаль, что мне так и не удалось повидать повзрослевшую Токи. «Да, Токи — это в самый раз, ей так идёт», — думал я, умирая.       Меня пожирала тьма — огромная, больше этой пещеры. Благословенная темнота космоса пришла встретить своё непутёвое дитя? Тьма забирала боль, звуки, память и мысли. И я с облегчением перестал быть.

***

      Надрывный крик ввинчивался мне в череп… Или черепа? Кто-то непрестанно кричал слабым, высоким, но раздражающим голоском. Крик и щекотка… Где-то… во мне?       И боль вернулась. От души постучала бронированным кулаком в ворота моих многострадальных расколотых черепов под торжествующими алыми и оранжевыми — а-аа, до чего муторно-ярко! — знамёнами. (Что за на фиг?) Сосредоточиться невозможно. Крики, колебания, понятия и образы смешивались в единый неопрятный ком и тонули в красном озере. А я пытался сообразить, почему это боль — «вернулась»? Мне было больно? Отчего? И кто я, демоны подери, такой?       Собрать себя воедино не получалось. Мысли ворочались тяжёлыми валунами (алмазными колоннами?). Слишком тяжело быть, помнить и знать.       Назойливые звуки оставлять меня в покое не собирались. Чудовищно растянутые, раздражающе долгие и писклявые. И объёмные, гулкие. Со всех сторон они отдавались эхом:       — Ке-е-е-е-е-е-е-е-ей! Ке-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ей!       Что за «кеей» такой? «Кеей» — замысловатое проклятье на грасском… Ну, на грасском любое слово имеет дополнительное значение в качестве ругательства. «Кьёй» — междометие вроде «угу, хорошо» на мью-урском. Так, стоп, что за грасский, что за мью-урский? Откуда я знаю эти странные языки?       — Ке-е-е-е-е-е-е-ей!       Опять кричат. Опять молотят по черепушке. Неужели нельзя оставить меня в покое? Заслуженном, кажется, покое. Нет, всё вопят:       — Ке-е-е-ей! Ну Кей же! Ты меня слышишь?       Голос потихоньку терял противную стереоскопичность, так что теперь его можно было даже назвать приятным. Узнаваемым. Родным. Только всё ещё слишком громко.       — КЕЙ!!!       Так, минуточку… У этого слова есть ещё одно значение…       Кей — это я.