День, когда я впервые умер

      Вот так я вернулся к жизни. Растерянный, усталый, с раскалывающимися от боли черепными коробками, с сумбуром в памяти... И ещё мне было очень жарко.       Кое-как осознав себя, попытался выяснить причину своего настолько поганого состояния. И причину криков. Моё имя беспрестанно выкрикивала Риззуаго. Риззуаго, дочь Риигана-Ири, Риз, моя Хозяйка.       Не знаю, сколько точно времени прошло, прежде чем я поборол дезориентацию, слабость и тошноту (у-у-у, мои мозги, у-у-у, жара проклятая!) и хоть немного разобрался в ситуации.       Надо же, я изволил откинуть копыта, почти как убитые мной арги. То есть откинул когти мой новенький, с иголочки, карах. А я в тот момент пребывал в нём в состоянии глубокого подключения, что и шибануло по мозгам реального тела — да так, что я полностью, на все сто процентов, уверился в своей смерти. Ощущения непередаваемые. Вполне мог бы и на самом деле сдохнуть, наверное (мысли материальны, и всё такое.) Но моя разделённая душа как-то нашла дорогу домой, в знакомое пристанище. И меня как-то сумели добудиться... Слишком много «как-то», не правда ли?       Только вот в глубокий обморок я таки грохнулся. Отключился капитально. В результате полностью отказали почти все корабельные системы, которые я контролировал в фоновом режиме частью сознания. Жива осталась лишь аварийная автоматика — вот как Риз сумела попасть обратно на борт. А внешние энергопоглощающие щиты сдохли, и поэтому настолько жарко. Ну так Дневная Сторона, что поделаешь. Но всё же до чего непривычно... мне ведь никогда не был страшен ни жар, ни холод. Надо бы попытаться вновь поднять щиты и экраны, запустить систему охлаждения и проверить, что ещё во мне пострадало... Ах да, стоит уделить внимание и встревоженной Хозяйке, пока она на самом деле не вооружилась молотом и не настучала мне по голове и другим местам...       ...И тут я вздрогнул всем корпусом, да так, что чуть не сверзился со своего пятачка в раскалённых скалах. Хвост мой вибрировал не переставая.       Так, постойте, обморок? Отключение корабельных систем?! А что с органами контроля гравитации?! Я направил всё внимание болезного сознания на оценку состояния организма. Мысленно «пнул» увечную автоматику, с ужасом ожидая отклика. Нет, я понимал, что наверняка тревога ложная: если бы это во мне перестало работать, тревожиться было бы просто-напросто некому. На моём месте пребывала бы здоровенная такая воронка, и не было бы кого-то или чего-то вокруг... А возможно, ровнам пришлось бы навсегда попрощаться с Дневной Стороной своей планеты... Несмотря на жару, я почувствовал волны леденящего холода, озноб пробежал по телу под броневыми плитами.       Мама моя РЕЗО-инкубатор, отец мой безумный генетик! Если бы хоть на миг отказали все органы контроля гравитации разом, то мне настал бы просто фееричный конец! Липон, рхиск-то, девено, плюм, гайнир, ямис... Конец и точка.       Припомнилось детство, лекции в Школе на Осии. Даже такой солдафон, как я, кое-что вынес из мудрёных и нудных объяснений учителей. На самом деле эти органы нужны не для того, чтобы обеспечивать пассажирам привычную им гравитацию да надёжно закреплять багаж в трюме. И не для упрощения лавирования в вакууме открытого космоса или в атмосфере разных планет. И даже не для того, чтобы облегчать свою тушу на взлёте, экономя силы... Всё это — лишь не столь большой, но приятный бонус от изобретения великих генетиков и физиков. Почти вся мощность органов контроля гравитации уходит на то, чтобы удержать в глубине моих внутренних «желудков» разогнавшиеся до невероятной скорости частицы, жар и радиацию (то есть и коротко- и длинноволновое излучение, ага)... Там я окончательно разлагаю и преобразую в новые формы тяжёлые элементы. Во внешних «желудках» неорганическое «топливо» — камни и руда — проходит лишь первоначальную очистку и разлагается на молекулы. В самой же сокровенной глубине эссенция этих материалов, совсем небольшая по объёму и подвергшаяся гравитационной компрессии, используется для ядерного синтеза. Да, во мне под громадным давлением делятся на мельчайшие частицы ядра тяжёлых элементов — железо превращается в золото, платину, серебро и так далее, а потом и они могут становиться топливом. (Или же на этом этапе дорогие металлы охлаждаются, приводятся в более-менее инертное состояние и извлекаются наружу во время простоя корабля — самообеспечение через пищеварение, что). Так во мне вырабатывается энергия... Энергия, недоступная даже звёздам. То есть здоровым, нормально функционирующим звёздам, топливо которых — лёгкие водород и гелий. Моё же — молекулы углерода, кальция и различных металлов — всё то, что можно найти в составе коры планет и астероидов (да, я в прямом смысле ем грязь и отходы... частью желудков-реакторов). А эти элементы в природе появляются в результате смерти. Когда звезда на закате своей жизни начинает разлагать ядра молекул тяжёлых элементов, что, вы думаете, происходит? Сначала она сжимается вокруг ядра, а потом собственной гравитации ей перестаёт хватать на то, чтобы удерживать внутри себя всю ту энергию, которую порождает такое чудовищное сжатие... Слишком высока температура и скорость электронов в ядре звезды. И как называется то, что происходит в дальнейшем? Правильно, «взрыв сверхновой». Ослепительная агония гигантского светила.       Во мне «переваривается» единовременно лишь достаточно небольшая, но чрезвычайно плотная и тяжёлая масса. И она постепенно сжимается всё сильнее. В результате вообще остаётся вещество такой плотности, что его можно найти только в нейтронной звезде. Я — далеко не звезда. Веса и материи во мне совсем мало. Никаких сверхновых и достижения той самой «звёзднокритической» массы. Но и того, что есть в реакторах, хватило бы, чтобы разнести на молекулы... нет, на частицы меня и моё окружение на сотни и сотни километров вокруг. Ибо давление внутри колоссальное. Почему же я не взрываюсь? Потому что весь этот процесс заперт во мне, сдерживается при помощи чудовищной силы гравитации, от которой не могут сбежать даже набравшие невероятную скорость электроны. А что обеспечивает эту гравитацию? Ага, те самые органы контроля. Что давит, то и держит. И получается источник сверхмощной энергии, которая затем питает мои чудо-двигатели (сам не понимаю, как его хватает — по идее для достижения скорости выше световой требуется бесконечное количество энергии, если я ничего не напутал?) и частично — даже органы контроля гравитации, которые и обеспечивают безопасность процесса. Ну, они и всякие антирадиационные щиты в комплекте. Истинное волшебство плоти, торжество «слабой» органики — никто ещё в наших галактиках не научился делать полностью неорганические антигравы.       Всё это «добро» работает во мне в чисто фоновом режиме; следить за процессами, проистекающими у меня в глубине (и разбираться в них), я даже не должен: вам же не надо следить за тем, чтобы не прекратить дышать? А представьте себе, что в корабле, находящемся в состоянии клинической смерти, вдруг взяли и отказали почти все органы. Что его «дыхание» остановилось. Что тогда получится? Именно, получится «бум». Очень большой «бум» — ведь гравитация уже не сдерживает энергию и частицы, результат ядерного синтеза, внутри таких уникальных «желудков». Насильственное сжатие обратится вспять — с весьма плачевным, зато донельзя эффектным результатом. Просто осознать масштаб катастрофы сложно.       Мне повезло, я супер-счастливчик. Родился прямо-таки в сорочке из драгоценного аррита. И повезло Риз, нашим ровнам (и даже всей Ровенне): остаться на Дневной Стороне, оказывается, не самое страшное, что грозило пассажирам в случае смерти их транспорта — меня. Вдруг бы мой взрыв вызвал землетрясение, да такое, что их завалило бы?       Как всегда задним умом силён, Кейирирон, верно? А-а-а, минутка всеобъемлющей паники!       А теперь перевести дух, мысленно вздохнуть с облегчением. Да, органы контроля гравитации работают в штатном режиме, чётко, как фруррианский биокомп последнего поколения. И почти все внутренние антирадиационные щиты — тоже. Наверное, не всё подряд повырубало, пока я пребывал на грани. Уф-ф-ф, пронесло, так пронесло. Ладно, время включить то, что таки отключилось, когда мне приспичило геройски погибнуть.       Наконец, убедившись, что все-все самые важные системы я запустил, сварганил кое-как жалкое подобие тремор-образа рядом с Риз и заговорил:       — Эй, тут я... Живой.       — И чего не отзывался так долго? Дурак! — с облегчением в голосе развернулась к моему аватару Риз. И я понял, что находилась она в таитове, небольшой камере в глубине моего тела. Отодрала роговые ставни и теребила открытую плоть, богатую нервными окончаниями. Вот откуда щекотка. Пыталась меня добудиться, значит... ясно теперь, чему и кому я обязан возвращением в сознание. Логично. Я с благодарностью покосился на герметично закованную в пыльные доспехи Риз. Её голову покрывал шлем. Даже у меня внутри слишком жарко...       — В отключке я был. И это, потише, мозги от боли отваливаются, жуть.       — Мозгов у тебя совсем нет, мальчишка! — прошипела Риз. — И что это вообще было?       — Что «это»? — спросил, чтобы потянуть время.       — Сам знаешь! Трагическое самопожертвование. Ничего умней не придумал?       — Не успел, — признался я и затараторил: — Глупо вышло, согласен... На ладна этого не смотрел, Третьему оставил его вожделенную «добычу». Вот и поплатился. Но всё равно первым заметил, что тот с пультом резонансной пушки творит. У меня доли секунды оставались. Часть я потратил, не понял сразу, куда он целится. А потом...       — А потом?       — Смеяться не будешь?       — Мне не до смеха, придурок! — рявкнула Риз.       — Ну, вспомнил я фильмы про Чёрного Фрурра.       — Чёрного Фрурра? — даже через всё это боевое облачение было видно, настолько она озадачена.       — Ну, Чёрный Агент. Классика же. Каждые несколько лет новый фильм выходит. Уже пару веков. Актёры меняются, Чёрный Фрурр остаётся прежним. Мочит злодеев, раскрывает заговоры и крутит любовь с красотками. Всё как всегда. И ещё один постоянный элемент... Он в каждом третьем фильме одну из своих девушек — это или сногсшибательная фрурра, или не менее сногсшибательная инопланетянка — спасает таким образом, оттолкнув. С пути выстрела, с пути несущегося на неё флаера или даже гравилёта прямо в воздухе... Это уже даже не шаблон, а часть жанра, понимаешь? Канон. В юбилейных фильмах обычно этих сцен сразу несколько — то есть он пачками таким образом народ начинает спасать.       — Надо было мне чаще проверять, что ты смотришь на досуге, — проворчала, успокаиваясь, Риз. — Такая безвкусица, эти твои фруррские боевички, особенно в вирте! И ещё большая безвкусица — твоя попытка им подражать. Запомни, мы наёмники, а не герои! Так не веди себя по-геройски! — в её устах слово «герой» тоже почему-то звучало, как будто «дурак». Даже «идиот».       — Я твой напарник, — прошептал, — не мог иначе. Да и потом, я же не в своём теле был. А ты — да. Умерла бы — с концами. А я вот выжил.       — А если б не выжил? Пусть крохотный шанс такого исхода, но всё же имелся. Это был экспериментальный карах! Никто раньше не проверял, что получится, если его жизнедеятельность прекратится, когда большая часть сознания корабля заключена внутри.       Я молчал. Всё и так понимая. Это она ещё не додумалась до того, до чего успел дотумкать я: в случае моей окончательной смерти (почти) безобидный старина Кей взорвался бы к демонам и обеспечил Ровенне масштабную экологическую (и не только) катастрофу. Надо будет попозже, когда мы оба спокойней станем, честно признаться Риз, что могло произойти. Иначе чувство вины будет есть меня поедом вечно. Пусть лучше мои мозги грызёт Хозяйка...       — Не выживи ты, все мы застряли бы на Дневной Стороне Ровенны! Нам бы пришлось провести под землёй долгие месяцы и прорываться наружу через замок браконьеров. И всё это — на подножном корму, так как запасы быстро иссякли бы.       — У них на Ночной Стороне замок? — оживился я. — Вы пленников допросили? Сколько времени прошло? Нам теперь можно лететь к заказчику?       — Потом, всё потом! Ты должен осознать последствия своего поведения. Твоя смерть грозила гибелью всем нам, а твоё бездействие — только мне одной. Простая арифметика. И потом, может, я бы успела сама убраться из-под осколков. Крикнул бы — и достаточно.       — Если бы да кабы... — проворчал тихонько. — На такой риск я не готов был пойти. И никогда не буду готов.       — Совсем сбрендил? — Риз опасно сузила фиолетовые глаза за прозрачным забралом. — Кто я, по-твоему, такая?! Я — воин, риск — моя работа. Я убиваю других и готова однажды умереть сама от чужого оружия. Тут ничего не поделаешь.       — А я — уже не дитя и понимаю это. Но и ты пойми: я твой напарник и всегда буду страховать тебя. Именно тебя в первую очередь. Задание, ровны эти, алмазы — всё второстепенно. Да хоть сама Ровенна — она и та мне побоку! Лишь ты важна. От чужого оружия не дам тебе умереть… Не пока я жив и могу хоть что-то сделать! — сам не знаю почему, тут я перешёл на крик. По крайней мере, попробовал — получалось как-то неубедительно. Противные колебания в динамиках, хаотичное напряжение в излучателях... Голова отозвалась новой порцией неприятных ощущений, и тремор-образ мигнул, расплылся на мгновение. — Да, признаю: изрядно сглупил, и ты ещё всего не знаешь — потом расскажу, что ещё плохое могло произойти в случае моей гибели. Но я всё равно никогда не смогу стоять и спокойно смотреть на твою смерть!       — Всё сказал? Значит, показываешь свой норов? Скалишь клыки в лицо? И кому — мне! — Риз же, наоборот, понизила голос, перейдя на нехороший присвистывающий шёпот. Неужели я умудрился довести её до крайней ярости, в первый раз с момента нашей встречи?       И тут я осознал, что впервые открыто выказал своё неповиновение Хозяйке, принялся спорить с ней. И главное, на какую тему — имею ли право спасать её, рискуя своей жизнью. Реальность внезапно стала напоминать чудовищно сентиментальную мелодраму... и низкопробный вирт-боевик, не без этого. Растерянный, я пожал плечами тремор-образа, сам не понимая, что хочу сказать этим жестом.       — Растёшь.       — Что? — удивился я, услышав реплику из одного слова.       — Растёшь, мальчик. Уже обзавёлся своими убеждениями и заточил когти, отрастил зубки. Как я этого не заметила?       Риз заставила свой шлем раскрыться — выходит, тут уже не так жарко? — и откинула его назад, за спину, словно капюшон. Лицо её было измождённым, под глазами залегли синие тени. На голове топорщился короткий ёжик чёрных волос. Сколько же времени прошло со дня моей... первой смерти? Для меня это случилось сегодня.       — Ну, я просто... — чувствуя себя донельзя неуклюжим, я переминался перед ней с ноги на ногу — ненастоящий и всё-таки реальный. — Я просто умер, вот и всё. Это, знаешь ли, не может пройти совсем незаметно.       Риз тихонько рассмеялась:       — М-да, хорош: взъерошенный и упрямый, вернувшийся с того света напарничек. И что мне с тобой делать?       Я держал свой (условный) язык за зубами. Не стоит сотрясать ещё не до конца остывший воздух на борту оригинальными идеями насчёт того, что полагается делать с раненными героями (идиотами?) вроде меня. Неуместные шутки всё испортят. Не меньше, чем признание в том, как я чуть не взорвался за здорово живёшь. Мало ли, что Риз смеётся? Беспокоит меня её нервное состояние.       — Значит, вот оно как... Товарищей по оружию — «побоку»? Задание — тоже? Таким было твоё первое по-настоящему свободное решение? И всё ради меня? Моим мнением притом не поинтересовавшись? Послали же Духи Пространства товарища. — Помолчав немного, Риз неожиданно ощерила клыки и подлетела ко мне, ударила кистями, затянутыми в Кар-Аах, в мою грудь. Вполне ожидаемо руки её провалились в полуматериальное скопление тремор-частиц, и Риз проскочила меня насквозь. Но это её не смутило — без колебаний она бросилась к стене камеры, ко всё ещё разверзнутому моему нутру, что есть силы ударила когтистой чёрно-алой перчаткой голую податливую плоть, раз, другой, третий. Словно всё ещё пыталась меня добудиться. И закричала громко и страшно, с надрывом: — Не смей, не смей, слышишь! Не смей умирать! Не смей умирать так просто... Не делай этого. Ни за что. — Риз повернулась и уставилась на меня этими своими потрясающими глазищами — они сейчас казались даже выразительней из-за плёнки непролитых слёз.       Боль от свежих царапин как отрубило, а все ответы и возражения замерли где-то глубоко внутри. Мне ещё не приходилось видеть Хозяйку такой. Это пугало и смущало. Нет, мне прекрасно было известно, что Риз, несмотря на свои ух какие аристократичные манеры, склонна к вспышкам ярости, да таким, что и дракону от неё не зазорно под первой попавшейся скалой схорониться. Вот только и она знала за собой такой грешок и всегда держала себя в руках... закованных в латные перчатки. И как теперь рассматривать это проявление гнева и реагировать на него? Повиниться, опечалиться... или порадоваться, что Риз перестала быть такой сдержанной и засупоненной на все пуговицы в моём присутствии? Думаю, открывая кому-то свои гнев и слёзы, Хищница выказывает величайшее доверие.       Да и что ей ответить по существу, я не имел ни малейшего понятия. Конечно, можно было обратить против неё её же недавние слова и сказать, что я, мол, тоже воин, а воины убивают и умирают. Они не слишком-то властны над своей смертью, так что просить меня «не умирать» — попросту глупо. Но разговор — это не сражение, не спор. Я не хотел победить. Не хотел уязвить. Всего лишь мечтал прогнать эту неожиданную тревогу из глаз Хозяйки. Моей стальной, алмазной Хозяйки, которая прозрачно показывала мне свои слабости.       Меня — а может быть, нас обоих? — спас Аюм-Ви, внезапно просунувший чёрную физиономию в люк камеры.       — Вот ты куда забралась, Риззуаго... Кей, ты вроде бы небольшой кораблик, но сколько в тебе ходов и кают, ужас! Прямо чуть не заблудился. Нашёл я вас, птички, лишь по голосам. Ишь, распелись. Уважаемые динки выясняют, в чём состоит их воинский долг? Если спросят, то я на стороне Кея — мы сами о себе позаботимся, а вы между собой уж разберитесь. Только вот что: тут уже дышать можно, поэтому ребят моих хорошо бы пригласить внутрь. Шлюз, пожалуйста, опусти, а? А то как рванула Риззуаго открывать люк, так и пропала, а нам там, в пещерах, жарковато, даром что к поверхности мы не выходили. Пришлось ползти сюда по раскалённому тросу, на свой страх и не только, рискуя спалить доспех и свариться. Оценили мой героизм? А намаялись все после спешных переходов жутко; да и башка твоя на диво тяжёлая, — верещал он без умолку, на одном дыхании, и тем позволил нам преодолеть внезапно охватившее нас смущение. Поэтому я ровну обрадовался, как родному. А какой спектакль! Перещеголял самого Третьего, умница, Аюм-Ви! Хорошо, когда есть друзья! Так, неужели друзья у меня всё-таки появились?.. Ладно, подумаю над этим потом. Пока надо ответить… приятелю:       — Да, конечно, сейчас опущу шлюз и позову остальных. А что за дела с «моей башкой»?       Риз потупилась и принялась скрести роговой пол зачехлёнными когтями.       — Да твоя, Кей, башка. То есть карахова. Как тебя зашибло алмазами — эффектная смерть, ничего не скажешь, быть погребённым под драгоценностями, — динка Риззуаго решила, что надо голову от твоего «стимудинка» отрезать и забрать с собой, вдруг пригодится, чтобы тебя... э-э, оживлять. Карах-то нестандартный, отключён от тебя по протоколу и всем правилам он не был, мало ли что. Вот и настояла, чтобы башку тебе, извиняюсь, оттяпать и упаковать. Всего тебя мы бы не унесли, так хоть кусок с мозгом. Но ты такая зверюга знатная, что и одна голова весит немало: еле уволокли. Всё больше я нёс притом, для Риззуаго это тяжесть неподъёмная. Ну хорошо, что над ней вам колдовать не потребовалось. Сам очнулся, как погляжу. А что с черепушкой теперь делать будете? Советую чучело. И повесить на почётном месте. Могу с хорошим чучельником познакомить, если вы на Ровенне задержитесь.       — Сейчас тебе самому понадобится чучельник, — недвусмысленно намекнула Риззуаго. Но Аюм-Ви не испугался:       — Что, мне голову Кея подарить хочешь? Неплохо, неплохо, вот это трофей... Получше ладна, которого Третий до сих пор оплакивает. Эх, жалко я ещё когти не додумался у тебя вырезать, четыре роскошных ожерелья можно было сделать!       Риз принялась оглядываться в поисках чего-нибудь тяжёлого, и Аюм-Ви, не будь дурак, ретировался обратно в жилую часть моих помещений. Что же, и ему, и всем нам предстояли немалые хлопоты. Пора было убираться с негостеприимной Дневной Стороны Ровенны, где я чуть не остался навсегда.