Тихоня

Самая высокая степень человеческой мудрости — это умение приспособиться к обстоятельствам и сохранять спокойствие вопреки внешним грозам

Пашка — Познакомьтесь, это Павел. Он будет учиться с вами, — высокая тощая женщина с туго затянутым пучком кладет мне руку на плечо и мягко ободряюще сжимает. Передо мной — двадцать три незнакомых лица. Они пялятся на меня и изучают с ног до головы. Возможно, считают мою копну бордовых волос вульгарной и вычурной, но мне вообще-то фиолетово, что они там себе надумали. Захочу — перекрашусь в голубой, в розовый, в салатовый, и хрен мне кто что скажет по этому поводу. Не потому что могу ударить, а потому что язык подвешен: так обложу трехэтажным, что подойти ко мне будет страшно. Драться-то я не умею, да и куда уж тут, если в теле с трудом под пятьдесят пять килограмм набралось, а мышцы на руках появились только благодаря тому, что кисточку в руках по шесть раз на неделе держу. Прохожу к своему месту на втором ряду и громко интересуюсь: — Я могу сесть назад? Мне здесь неудобно. Двадцать три пары бровей синхронно изгибаются в удивлении, но мне чхать, кого я там удивил. Не люблю я первые ряды, вторые тоже не люблю, мне подходит крайняя левая парта у окна, где герани в горшочках и солнечный свет в плохо вымытом окне. Сажусь назад, раскладываю вещи: тетрадь, два карандаша, жирный и для набросков, пара цветных ручек, клячка. Много с собой не ношу, а учебники получить еще не успел. Сам об этом не напоминаю, но какой-то очкастый пацан с первых рядов ответственно заявляет: — Я поделюсь с Пашей учебником, Нин-Санна. — Спасибо, Скворцов, тогда можешь пересесть на это занятие к Демченко, поделите один на двоих. Он гордо несет мне учебник через весь класс и торжественно вручает. Еще и с таким видом, будто я должен ему ноги целовать за этот сранный учебник. Но я вежливо принимаю дары свыше. В кармане вибрирует телефон, но я не отвечаю ровно так же, как не ответил вчера, позавчера и неделей раньше. Ничего у нас больше не будет, мудак. Ни сегодня, ни завтра, ни в далеком будущем. Потому что я себя не на помойке нашел, а терпеть твои походы налево не намерен. В конце-концов нам по семнадцать, впереди еще целая череда граблей, по которым можно будет не менее драйвово скакать, получая черенком под дых. В противовес своей агрессии смс-ку я все равно читаю, но там всё до скучного стандартно: «Прости», «ответь», «хватит меня игнорировать». Поджимаю губы. Ага, сейчас, разбежался! Сам решу, когда и что мне «хватит» без чужих встреваний, урод. Но Мишу я знаю как облупленного: стадия «прости» будет длиться до ближайшей истерики, потом пойдут обвинения, ругательства, угрозы. И опять по кругу. Но только мне уже всё равно на все его сладкие речи, да и на него самого. Отлюбились уже, финита. Миша считал, что если он тычет в меня своим хером еженедельно, то у него карт-бланш пожизненно на всё, что взбредет ему в голову. Досчитался. Думал, что я сяду к нему на колени, потрусь о его юношеские колючки и доверительно скажу: «Ладно, я понял, ничего страшного, что ты мне изменил. Бывает». Ну-ну! Встречались мы почти год, с середины девятого. Всё ходили под ручку ночью в парке, пока никто не видит, целовались у него на квартире и безбожно трахались. Но это всё было, конечно, до того, как он присунул какому-то пацану на вписке месяцем раньше. И поэтому-то сейчас названивает, как полоумный — всё не верил, что я возьму и переведусь в середине года в другую школу, считал, что я ему лапшу вешаю. Плохо считал, Миша, плохо. Я хоть и тихий, но мстительный, а подобное дерьмо прощать не намерен. Почти под конец урока дверь открывается нараспашку, влетает какой-то угрюмый поц в кожанке и бегло тараторит: — Простите-Нин-Санна-опоздал-больше-не-буду! И абсолютно вальяжно докатывается до своего места, плюхается на стул, жмет руку соседу и деловито достает из шоппера мятую-перемятую тетрадь. Ручку, что забавно, не достает. — Давно у директора не был, Котов? — интересуется Нин-Санна. — Так с декабря-то и не был, каникулы же, — честно отвечает этот клоун. — Может, сходишь? Он пожимает плечами, так же демонстративно складывает ту самую тетрадь обратно в сумку, встает и направляется к выходу: — Может, и схожу. И реально выходит. Всё действо не занимает и пяти минут времени, но класс уже тихо ржет, обсуждая пацана. Когда за ним закрывается дверь, бедный очкастый Скворцов, пунцовый от злости, поправляет очки и громко сообщает: — Я обязательно передам его родителям, что он прогуливает. — Да если б от этого был какой-то толк, но Котову ж всё с рук сходит. Он сегодня прогуляет, а завтра олимпиаду по литературе сдаст. Потом кого-нибудь побьет, а через неделю городскую выиграет. Ему всё прощают, Скворцов, ты же знаешь, — выдает скворцовский напарник по учебнику. — Серый, а ты молчи. Нашел, кого оправдывать. Серый полемику не продолжает, откидывается на спинку стула и переводит взгляд на окно. Так и сидит до конца урока, пялясь куда-то в пустоту. На перерыве он быстрым шагом доходит до моего стола, наклоняется, обдавая каким-то дурацким ароматом дешевого дезодоранта, и коротко спрашивает: — Куришь? А я курю и много, спасибо Мише, который вытрепал все нервы, поэтому киваю. — Пойдем. Серый ведет меня через все коридоры куда-то вниз, заруливает в неприметный уголок и толкает деревянную дверь. Оттуда — дым коромыслом и громкий мальчишеский смех. В комнате три пацана, среди которых тот самый, с черным хвостиком и в кожанке. Окидывает меня заинтересованным взглядом и протягивает ладонь: — Даня Котов. Я разве что из приличия пожимаю ему руку: — Паша Хименов. — Ты не боись, у нас класс дружный, — начинает Серый, — никто никого не достает, все ребята нормальные. Скворцов, конечно, может занудствовать, но такой уж он, мы привыкли. А ты прикольный, в январе к нам еще не переводили. — Угу. — Еще может Машка доставать, но ты сразу ей скажи, что ни в какие кружки не хочешь, а то она тебя со свету сживет. Это мы сейчас курить сбежали, а так-то она стопроцентно уже нацелилась звать тебя в хор. Ты поешь, кстати? — Неа. — А, и кстати... То, что мои ответы — это «ага, угу, м-м-м, понятно» Серого не заботит совершенно. Он беспечно впаривает мне какую-то дичь, торопливо вдыхая никотин, знакомит заочно с преподами, делится дурацкими важными советами. Слушаю его вполуха, заранее зная, что вся эта информация мне не пригодится: друзей заводить не планирую, с парнями в завязке, к девчонкам вообще дышу ровно. Киваю на все его истории, чтобы уже через минуту забыть всё, что он мне там бодро наговорил. — Прикольные сигареты, — вдруг раздается сбоку. Черный хвостик мостится рядом и с интересом разглядывает мою пачку. Взял ее, кстати, совершенно без спросу. — Ага. Он наверняка хочет стырить одну, но я тушу бычок о крышку банки, бросаю окурок и, выхватив пачку, ухожу. Смотрит мне в след, но молчит, а я и не набиваюсь в собеседники. Да и какая разница, что там он обо мне подумает? Пусть хоть кости перетирает, хоть сплетни разносит по всей школе, что я угрюмый фрик — по-ху-ям вообще капитально. А делиться сигаретами не намерен, делать мне больше нечего, сам до ларька дойдет, не маленький. Позже, правда, выясняется, что Котов хоть и хулиган, но из наших, голубых. Не то чтобы он сильно шифровался, конечно. Спросят — скажет. Не спросят — не скажет. А если будут слишком допытываться, то тут уже пустит в ход кулаки, от этого и вечно побитые костяшки. Разболтал мне об этом, правда, не он, а Машка, но у них вообще тайны в классе надолго не задерживаются. А я в отличие от Котова хочу жить без всяких шепотков за спиной, поэтому, когда Маша доверительно наклоняется ко мне и спрашивает, не гей ли я, как и Даня, отвечаю, что ни в коем случае. Проблемы начинаются тогда, когда я волей-неволей начинаю смотреть на этого выпендрежника: на его дурацкую кожанку, на рваные джинсы, на пробитый хрящик. Котов не в моем вкусе, мне нравятся хмурые качки, как тот же Тоха из нашего 11А, но я все равно пялюсь. На то, как он бесцеремонно пинает стенку на физике, когда не знает, что написать. На то, как курит по три сигареты подряд в уютной маленькой курилке. На то, как зажимает малявок в туалете и думает, что об этом никто не знает. А к этому моменту страдания по Мише как раз закончились, взыграли гормоны, вернулось либидо. Но я, опять же, не любитель в одно и то же море дважды заходить, поэтому смотреть смотрел, но не лез к нему, даже словом не обмолвился. В конце концов мне и саврасовские «Грачи» нравятся, но я же не краду их из музея. Так и дотянул до одиннадцатого класса. В сентябре приперся на линейку, а там этот стоит, весь загоревший после Барселоны, довольный, в белой рубашке. Ну, а я как придурок на него гляжу с другого конца толпы. Все рассматриваю, какие у него скулы балдежные, и как ему идут классические брюки. А он на меня, разумеется, вообще не смотрит, потому что за всё это время я себя конкретно так зарекомендовал, разве что табличку не повесил «не подходи — убьет». На пятках взад-вперед раскачивается, вежливо обменивается новостями с низкорослым девятиклассником, от которого еще мамкой пахнет стопудово. А я-то Котова уже за это время узнать успел, по глазам вижу — трахает этого сосунка, как пить дать. И мне даже завидно немного, но я в такие моменты сразу Мишу вспоминаю и отлегает. Одно дело — когда у вас всё взаимно, вы определяетесь с отношениями и вместе гребете дальше, другое — поелозить пару раз в кровати и разойтись. Или того хуже — увидеть, как твой бойфренд с кого-то трусы стягивает. Нет, хватило с меня этого дерьма, наигрался. В курилку я иду сразу после линейки. И там предсказуемо встречаюсь с Серым. Тот тоже за лето возмужал, загорел, отрастил слегка свои космы до плеч, но в отличие от Котова резинкой не подвязывал. Мы жмем друг другу руки, и я невольно бросаю взгляд на его мобилку. Знакомая иконка «гриндера» не может не вызвать улыбку. — Ты из этих? — уточняю я, кивая на экран. Естественно молчу, что из «этих» я сам. Демченко опускает голову, чертыхается, а потом мрачно пялится на меня в ответ: — Че-то не нравится? — едко вопрошает Серый. По глазам вижу, что сейчас от моего слова зависит сохранность лица. — Да не, все норм, просто спрашиваю. — Смотри мне, — угрожает Серега, отпуская мою ладонь. Впрочем, выглядит он не так уж и опасно, — а то мы с гомофобами долго хороводы не водим. У нас с этим строго. — Здорово, ничего не имею против. Пока мы курим, Демченко молчит. И когда я тушу сигарету, он тоже не издает ни звука. Но вот на выходе он вдруг останавливается, разворачивается и, хитро прищурившись, уточняет: — А про «гриндер» ты откуда знаешь? Я пожимаю плечами: — Откуда-то знаю. — Темнишь? Спрыгиваю с подоконника и, огибая его, удивленного, ухожу. Ну, допустим, темню. И что с того? Все равно дружбу водить ни с Серым, ни с Котовым из-за общих интересов не планирую. Доучиться бы как-то этот год, не сталкиваясь ни с кем из них и не влипая в общеклассную деятельность, а там уже выпускной, экзамены, институт. Правда, у входа в кабинет меня ловит за локоть Нин-Санна. И мой табачный флер для нее в секрет магическим образом не превращается. — Куришь, значит? Отнекиваться бессмысленно, но я упрямо молчу. — Слышала, что ты поступать планируешь на иллюстратора, — медленно начинает она, резко переведя тему. Я киваю. — А у нас тут как раз на носу спектакль к дню учителя, — я опять киваю, знаю. Она продолжает, — а нам как раз декораций не хватает. Пазлы я с детства не любил, но этот складываю на удивление быстро. Получается по-дурацки, как в типичных школьных драмах: ученика ловят на горячем и заставляют отрабатывать натурой. Без всякой пошлости, конечно, потому что на Нин-Санну у меня не встанет при всем желании. — И вы хотите, чтобы я помог? — скорбно уточняю у нее осипшим голосом. — Я хочу, чтобы у таких замечательных учеников, как ты, не было в личном деле пометок о нарушении дисциплины, — миролюбиво сообщает, как ни в чем не бывало. И смотрит на меня сверху вниз с легкой улыбкой. — Мы друг друга поняли? От моих кивков уже болит шея. Но я делаю это снова — киваю. — Конечно, Нин-Санна, поняли.