Тихоня

Твоё обнажённое тело должно принадлежать тому, кто полюбит твою обнажённую душу

— Котов, если вы продолжите гипнотизировать доску, то формулы сами собой не появятся, — подмечает физик, постукивая пухлыми пальцами по старому деревянному столу. Обложился себе бумагой, нашими контрольными, пробирками, колбочками и теперь не сводит с меня глаз. Ждет, наверное, что я внезапно ни с чего ни с того пойму электродинамику, в которой никогда и не был силен. А теперь еще, когда в голове один Пашка, то переменный ток — это не тема в учебнике, а наши с Хименовым догонялки. То он меня пронизывает насквозь, то я его. Ногтем я скучающе ковыряю побелку на стене. Она уже давно засыпала мне носок черных конверсов, но я не обращаю на это внимания, продолжаю тереть дырки в прорезях гипсокартона. — То есть вам нечего добавить? — повторно уточняет препод. — Не-а, — покорно соглашаюсь. Если бы было, то я б давно уже схватился за мел. — Тогда двойку? — Двойку. Он естественно спрашивает не просто так. И через минуту в моём дневнике красуется жирный красный лебедь. На место иду, провожаемый его внимательным взглядом из-под толстых линз дешевых очков. Наверное, привык, что я яростно сражаюсь хотя бы за тройбан, а не в хандре принимаю неуд. Но мне на оценку капитально насрать, я высматриваю макушку Пашки и понимаю, что в отличие от препода, тот на меня не смотрит. Ему интереснее рисовать свои дурацкие закорючки в тетради. Недовольно усаживаюсь на место под смешок Серого: — Что, не проснулся в тебе Хокинг? — А он разве во мне засыпал? Ты же знаешь, что мы с физикой не созданы друг для друга. — Знаю, — он оборачивается назад, находя Пашку, а потом возвращается ко мне. — Что у вас случилось? С утра даже слова друг другу не сказали. Я вспоминаю, как возвращался домой в ливень, не зная, обидел ли я Хименова навсегда или только на один вечер. — По-мудацки себя повел. — Ты или он? — Я, конечно. Пашка, если не брать во внимание, что айсберги теплее него, почти ангел во плоти. — Нежно же ты о нем отзываешься, — тихо ржет в кулак Демченко. Он осторожно посматривает на препода, но тот, кажется, забыл уже о нашем существовании и чертит себе колдовские знаки на зеленой доске. — Но на кого-кого, а на ангела Хименов похож в последнюю очередь. Мы его недавно звали с нами в театр, так он послал всех так изящно, что мы даже не успели расстроиться. Крыть этот комментарий нечем, и я согласно киваю: — Посылать он умеет. Наверное, получил диплом по «отшиванию» в своей прошлой школе. — Так что вы не поделили? — Серый, иди в сраку, ничего я тебе не расскажу. Он хищно улыбается и придвигается близко-близко, чтобы горячо прошептать в самое ухо: — Ты обычно с рожей такой кирпичной ходишь, когда тебе не дают. Угадал? Пинаю его ногой и отодвигаю от себя, пока он не занял помимо своего стула еще и мой. Но то, что он чертяка догадливый — этого не отнимешь. Всегда умел покопаться внутри своими волчьими лапами и вытащить наружу всё, что так старательно пытаешься спрятать. А с этим у меня было плохо: во мне двойного дна как-то не завелось, так и живу, все вываливая наружу. Грустно — сижу с кислой миной. Весело — придурочно ржу над тупыми видео. Страшно — честно сообщаю, что мне ссыкотно. И в этот раз тоже не отличаюсь скрытностью: недовольно дергаю плечом каждый раз, когда слышу Пашкино имя. — Слушай, отстань, ладно? И без тебя тошно, — огрызаюсь, пока он еще чего-нибудь не сказал. Но «молчать» и «Серега» — это несовместимые понятия. Поэтому он пару минут бесшумно корячится над задачей в тетради, копается в пенале, рассматривает потолок и только потом еще раз заводит свою шарманку. — Так все-таки не дают. А на стороне ты теперь не ищешь, потому что мальчик занятой и гордый? — Не занятой и не гордый. Просто не ищу. — Вы всё еще не определились, ху из ху? — Да, мы все еще не определились, ху из ху. Серый, еще одно слово, и я уйду. — Прямо во время физики? — интересуется он, но я человек слова, обещал — сделал. Резко поднимаюсь со стула, собираю все шмотки. Скворцов с первого ряда слегка бледнеет от моей фривольности. — Котов, вы куда, простите? Но я изредка все-таки люблю напоминать этой школе, что хулиганом меня называют не за черную кожанку и побитые кулаки, а приводы к директору случаются в моей жизни чаще, чем походы к стоматологу. Поэтому молча выхожу из класса, на Пашку кстати не смотрю, иначе б наверняка остался. До конца урока еще минут десять, и я неспешно бреду в курилку. По пути встречаю только тишину от молчаливых коридоров. Внутри тоскливо, пусто и дымно. Я забираюсь с ногами на подоконник, подпираю спиной прохладное окно и вытягиваю сигареты из пачки. Настроение ни к черту, и я ногой пинаю стоящий внизу стул. И, кажется, пропускаю пару вдохов, когда дверь передо мной открывается, а следом заходит Пашка. — Оставь стул в покое, он ни в чем не виноват. Но я глупо пялюсь на него и уточняю: — Ты что, тоже с урока сбежал? — Нет, блин, отменил его и просто так сюда пришел. Да, сбежал. — Палыч тебе этого не простит. Пашка усаживается рядом со мной. Голос у него флегматично спокойный, как и всегда: — Ну, невелика беда. Благо, что я художник, а не физик. Мы некоторое время сидим молча. Я докуриваю первую, Хименов пялится в стену. Хочется его как-то подколоть из-за прогула, но еще больше хочется просто заткнуться. По-приятельски мирно посидеть в полной тишине, надеясь, что Пашка сам начнет разговор. Может, расскажет мне, почему меня так от него штырит. Или поделится секретом своего вечно скупого на эмоции лица. А, возможно, даст намек, что между нами все-таки что-то есть, раз у меня уже все губы искусаны за последние пару недель. Да я даже готов выслушать какие-то околоумные лекции про искусство, лишь бы Хименов хоть что-нибудь уже наконец-то произнес. Но он продолжает молчать, заставляя меня раздражительно втягивать одну тяжку за другой. — А мы вообще в каких отношениях? — все-таки не выдерживаю я. Пашка несмело тянет в ответ: — Это ты мне скажи. Я опять глотаю ртом воздух. Что я ему могу заявить? «Мы встречаемся» не подходит, потому что не обсуждали ничего, да и не было у меня ни с кем отношений, не шарю я. Но Хименов не дает мне вклиниться в очередь, начинает сам неспешно: — Ты скажи, что тебе от меня нужно, а я уже попробую догадаться. — Хочешь подловить меня? Скажу «секс», а ты и исчезнешь? Он улыбается, но как-то горько: — Куда я исчезну, если мы учимся в одном классе. Но ты прав, трахаться я с тобой в таком случае не буду. — Тогда что мне нужно сказать, чтобы ты не уходил? Пашка только сейчас поднимает на меня глаза. А они теперь и не синие вовсе, мутные, как в застоявшейся воде. Какого бы вопроса он от меня не ждал, я все равно тыкнул пальцем в небо и не попал. И голос у него не звучит надрывно, словно я его задел за живое, но он почти на тон глуше, механический, сдавленный. — Ты уже и так много всего сказал. — Я ничего не говорил. Хименов спрыгивает с подоконника, взлохмачивает волосы. А я как придурок наблюдаю за его лопатками, за узкими плечами и тонкой шеей — дотронешься и сломаешь. — Котов, давай просто сделаем вид, что ничего не было. — Да что я не так сделал-то? — повышаю голос. Сейчас хочется наорать на него, схватить за руку и остановить, но я знаю, что за это он вмажет мне по морде и сбежит. — Ничего, — Пашка не оборачивается. Держит рукой ручку двери и говорит вот эту вот чепуху дереву, краске на стене, дурацкой наклейке «FCK PPL», почти содранной кем-то из вредности. — Просто мы немного разные. Тебе хочется секса, а у меня помимо физиологии еще и вот тут работает, — я вижу, как он прикладывает руку к груди. Видимо, показывая, что и где у него там работает. — Так а я по-твоему кто, робот? — Не знаю я, кто ты. — Ты мне нравишься, — невпопад брякаю я. И даже сам не понимаю, зачем это говорю. То ли от того, что он мне действительно нравится, то ли потому, что хочу, чтоб остался тут, рядом, в пропахшей табаком курилке. — И буду нравится даже если скажу, что не хочу с тобой спать? — спокойно спрашивает Пашка. А я не отвечаю. В моем мироустройстве, если тебе кто-то симпатичен, то вы долго за руку не ходите, круги не наворачиваете. Приглянулся — берешь себе. Разонравился — обсудили и разбежались. Потому что усложнять я не люблю, мне от этого страшно и неуютно. Но Хименову такое не подходит, он смотрит исподлобья и внимательно наблюдает за моим молчанием. А он как раз из тех людей, для которых тишина говорит громче. — Вот и обсудили, — ставит точку Пашка. Из курилки он выходит, унося за собой весь дым сквозняком.