Тихоня

Малейшее проявление симпатии сладостно, а к выражению величайшего восхищения примешивается горечь

Осенью надышаться утром практически невозможно: сухой, влажный воздух мешает с чашкой кофе уйти наполнять легкие кислородом вперемешку с никотином. Да и просыпаться в разы труднее, если комната погружена в тоскливый полумрак. Поэтому, когда будильник оглушающе ревет на всю комнату, приходится жать на повтор и проваливаться в сны, досыпать. Чуть позже, на пятой трели инди-рока, брать себя в руки и вскакивать с кровати. Открыть шторы, сделать первый вдох, потеплиться под первыми утренними лучами солнца — ежедневный ритуал, несменяемый годами. В ванной ежусь от контраста теплых от пухового одеяла ног и прохладности плитки и запрыгиваю в душ. Мокну около получаса, пока младший брат не начинает скрестись жалобно в дверь. Выхожу, сжимая зубы от легкой дрожи, заворачиваюсь в полотенце, кричу: — Пять минут! Бреюсь, хоть и смирился давно, что почти ни черта не растет, как и у отца. Наши волосы, темные, как в саже, густые и длинные, но ни бороды, ни щетины — как магия какая-то. Быстро сушусь феном, пока мое юное музыкальное дарование не сгрызло щеколду ванной комнаты, и заплетаю волосы в аккуратный хвостик. И тоже один в один, как у папы. Выхожу под пристальным взглядом малого и высовываю язык. Мелкий недовольно хмурится и, толкнув меня плечом для убедительности, просачивается внутрь. — Мам, забери ты уже его из музыкалки, он мне утро портит. Ни помыться нормально, ни побриться, — возмущаюсь, пока мать заботливо расставляет тарелки. — Тебе почти восемнадцать, а ему — десять. Он еще не умеет ничего портить. А ты вставай раньше. — Ничего, кроме моего фотоаппарата, монитора и SSD-шки. — И моих часов, — подтверждает папа. В его руках безель отдельно от задней крышки. — Но в музыкальную школу пусть ходит, а то я не напасусь техникой, если Макс всегда будет дома. На скорости уминаю бутеры, глотаю остывший сладкий чай и убегаю в прихожую. — Подвезти? — уточняет отец. Но мне хочется воздуха, а тело жаждет прогулки, поэтому я качаю головой и, напялив кеды, выскакиваю в подъезд. На мне теплая дутая куртка, шапка набекрень, а, пока я бегу, о бедра стучит сумка. Внутри — пару тетрадей ради проформы, почти засохшая ручка и тоненький блокнот со стихами. И не скажешь, что образцовый стихоплет, у которого на шкафу пылятся медали. Под ногами уже шуршат первые желтушки-листья, и я без меры счастливый давлю их подошвами. Они разваливаются под ногами, но этот хруст, тихий, обреченный — люблю его до одури. И пусть я до последней капли крови — почитатель жаркого лета, но и от всех этих красок голову сносит. Уже у школы понимаю, что сигареты я, естественно, забыл. То ли Макс сбил с толку, то ли просто от дырявой башки. Стою, как дурак, хлопаю руками по карманам. Когда на плечо ложится чья-то рука, а сзади раздается знакомый смешок, даже не вздрагиваю. — Ждал, наверное, и меня, и мои сигареты? — интересуется с ухмылкой Пашка. Пачку, правда, уже дружелюбно протягивает. — Видимо, ждал, — соглашаюсь я. Не гордый, беру. Пашка все еще наблюдает за мной и за моим довольным лицом. Мой дым опять смешивается с его дымом, и мы снова образуем никотиновый тандем, травимся на пару. И лидирует в этой гонке скорее всего Пашка, у которого между указательным и средним пальцем, кажется, образовалась крошечная вмятина размером с сигарету. Когда он только пытается зажечь вторую, я мягко останавливаю его руку: — Пойдем, а то опоздаем. И он действительном меня слушается: складывает всё обратно в пачку. До самого класса мы доходим плечом к плечу. Но Пашка не идет привычно на задний ряд, а кидает сумку на пустое место рядом со мной и молча садится. Я стараюсь не пялится, но он все равно замечает мой удивленный взгляд: — Смотри, не сверни глаза. И я отворачиваюсь, потому что чувствую себя пойманным за бессовестным подглядыванием. Но сделать ничего со своей довольной мордой не могу. Во-первых, не один я не понял этой рокировки, потому что глазеют все, кому не лень. А во-вторых, пахнет от Пашки просто изумительно — виски, лимоном и гвоздикой от его понтовых сигарет. Поэтому дышу я весь урок, как загнанная лошадь, лишь бы надышаться этим всем, пока есть возможность. Естественно, не остаюсь незамеченным не только для Пашки: за мои повороты меня вызывают к доске уже на пятой минуте урока. Мучают интегралами и функциями, но я, тертый калач, справляюсь быстрее положенного. С заслуженной отметкой в дневнике возвращаюсь на место. Паша кивает мне с одобрением, как будто это он только что вместо учителя рисовал мне мелом белые закорючки на доске. Я не подсматривал специально, но, расправляя плечи, заметил легкий набросок в углу его тетрадного листа. Наклоняюсь ближе, ощущая тепло, утекающее в горло после моего судорожного глотка: карандашом, почти штрихами, я. У доски, в своей мятой толстовке, на костяшках правой руки — косые черточки. — Это я? — спрашиваю по-идиотски, хоть и знаю ответ: кофта местной баскетбольной команды есть только у меня. Пашка не скрывается и не прячет рисунок руками, но и не отвечает. Зато продолжает затенять мои джинсы, создавая объем. И, когда препод нависает сверху, уточняя, есть ли в Пашкиной тетради что-то интереснее математики, я, задумчивый и потерявшийся в реальности, только отвечаю: — Ага. За это оставшиеся двадцать минут провожу в коридоре, подпирая задницей подоконник. И все вспоминаю, что в глазах Хименова мои скулы — острее острого, а волосы — плотно заштрихованы чернотой его карандаша. После звонка ко мне подходит староста: — Котов, ты какой магией пользовался, признавайся? Ты его завербовал? — я понимаю, что речь идет о Пашке. Но я, как настоящий фокусник, не раскрываю своих секретов: ревностно берегу наше с ним расцветающее, еще хлипкое, но уже общение. Домой мы неожиданно тоже идем вместе. Через косые переулочки, мокрые от дождя улицы и тихие мрачные арки. Пашка никуда не торопится, медленно шагает рядом. У него на плече — тубус с работами к художке. — Давно рисуешь? Хименов кивает, поправляя сумку, сплолзшую с плеча: — Кажется, что всю жизнь. — А куришь тоже давно? — Видимо, начал еще раньше, чем рисовать. Где-то в прошлой жизни, — смеется он, и его хриплый смех — как музыка, слушал бы и слушал. Мы доходим до углового здания с аккуратной резью таблички «Художественная школа». Я только сейчас осознаю, что провожал его, как барышню, до самых дверей, а теперь смотрю на его худенькую фигурку в ветровке и совершенно не желаю прощаться. — Покурим? — интересуется он. Пачка как обычно материализуется в руке быстрее моего ответа. И мы курим под легким дождем уже в сотый раз, игнорируя козырек над входом. Это наши шестые сигареты за день, наш очередной перекур в дуэте, где я снова пахну его запахом, его никотином. Мне даже кажется, что сейчас, когда он знает, что ему пора, его затяжки более медленные, растянутые. Как будто он, как и я, хочет продлить эту секунду, разделить ее еще на несколько. — Придешь завтра? — спрашивает тихо Пашка. Его голос тонет в каплях, моем дыхании и звуках проезжающих машин. — В школу? Куда ж я денусь. Он качает головой, мягко поправляет меня, заглядывая в глаза: — Нет, менять мне воду. — Приду. От этого тоже никуда не денусь, — уверенно заявляю. И тоже смотрю прямо на него, в душу, в его мутные зрачки. В них — отражение моего лица, мое смятение и легкий стыд. И, чтобы скрыть это все, чтобы не видеть себя, шагаю навстречу и приобнимаю. Втыкаюсь в его шею и дышу. Пашка только, кажется, больше не подает признаков жизни, замер. А я спрашиваю, пока он не встрепенулся, сбитый моей выходкой: — Почему ты такой? — Какой? — Не знаю, — а я и правда понять не могу, почему меня так тянет, как будто заколдовали, — просто вот такой, какой есть. Пашка прямо под моими руками пожимает плечами: — И я не знаю. Ты скажи, а я попытаюсь ответить. Но мне нечего сказать. Я отступаю на шаг, пока не появилось желание кольнуть его поцелуем, забрать вместо художки, увести. — Хорошего вечера. Он смотрит мне вслед до тех пор, пока я не скрываюсь за поворотом.