Тихоня

— Я следил за ним, пытаясь что-нибудь узнать… — И что ты узнал? — Что я не люблю следить за людьми

Весь вечер страдаю. Поводов нет, просто захватила апатия и душит в своей цепкости, как я — Пашку. Лежу на кровати, укрылся с головой пледом и вдыхаю в такты музыки. Моя голова кажется мне тяжелой, неподъемной, а мысли — тягучее желе. И, пока за окном моросит, я пытаюсь придать смысл всему, что на меня навалилось. Пашке, его бордовым волосам, его умопомрачительному запаху. Может, меня просто ведет? От возраста, от гормонов, от того, что тот мальчишка из девятого класса игнорирует мои звонки. Да, отказал ему, да, не повел под руку к его подъезду, но чтоб так морозиться... Может, к черту его? Не случилась между нами искра, вот и все тут. А между мной и Пашкой? Хочется головой об стену биться, но, кажется, что что-то неспешно тикает во мне. То ли механизм от бомбы, то ли циферблат внутренних часов: не знаю, разорвет ли меня от этих новых чувств, или я в один момент прийду в себя. Потому что меня точно мутит от него, как от крепкого алкоголя, ведет и шатает. И его волосы, его чертовы волосы, как от них хорошо и плохо одновременно. — Он, может, и не гей вовсе, — утешаю я сам себя. Потому что себя-то давно знаю, и ориентацию свою на зубок выучил. Но все равно всплывает в памяти Пашкина тоненькая фигурка, и я с трудом могу представить его с девушкой. Лучше со мной, подо мной, рядом. Без всей этой женской изящности — я бы брал его раз за разом, крепко прижимая. Лучше, чем того мальчишку, сильнее, чем кого бы то ни было. В школу иду с тоской наперегонки: то я впереди, то она. Не хочется думать про Пашку, итак всю ночь прогрызал ему косточки. Но, по закону подлости, сразу в арке перед школой — он. Вертится по сторонам, карманы общупывает. — Что, в этот раз моя очередь делиться? Пашка с мольбой тянет ладонь: — Ага, — у него на тонких пальцах россыпь массивных колец, — а я тебя и ждал. Только ты не спешишь что-то, плетешься вразвалочку. Не говорить же, что плетусь, потому что до рассвета представлял, как снимаю с него и эти дурацкие кольца, и футболку, и нижнее белье. И все зубами, языком, губами. — Не выспался, — вру ему в лицо. Достаю сигарету, протягиваю, а он ловит ее зубами. А мне до ужаса хочется быть на месте этой никотиновой вредности. Чтобы именно меня крепко сжимали в теплоте его рта. — Совсем себя не бережешь, — соглашается Хименов, осматривая синяки под моими глазами. Его рука касается моей небритой щеки, у него прохладные маленькие пальцы, и я прижимаюсь к ним, хоть и выглядит это чертовски смущающе, — еще и с колючками. — Да там колючек этих, одно название, — отшучиваюсь, чтобы не выдать себя с потрохами: это загар прячет мое красное от стыда лицо, но дрожь в губах не скроешь. — Чего застыли? — со стороны доносится крик, и только у этого звука удается то, что не вышло у меня: он разбивает это мгновение вдребезги. Пашка резко опускает руку и отходит, а я оборачиваюсь, сгоняя наваждение. С Антоном и Серым не здоровается, уходит вперед, на ходу цепляя с земли сумку. Мы жмем друг другу руку, и я делаю вид, что все произошедшее — мираж, на вопрос не отвечаю. — Что-то ты, Даня, не весел, — Антон кивает в спину Пашке. — Испортили вам романтику? Я отмахиваюсь. Не было никакой романтики, просто меня приручали, а я приручался. В классе Пашки нет, приходит только после звонка и получает выговор. Только сейчас замечаю на нем черную водолазку. Сглотнуть тихо слюну не выходит, и Машка, сидящая справа от меня, тянет бутылку воды: — Пить хочешь? — Есть хочу, — шепчу я, но о еде и мысли нет. Смотрю только на тонкую шею, обернутую в легкую ткань. Кадык Пашки двигается в такт его дыханию, и я слежу за каждым этим вздохом, как завороженный. Просто клиника. Он проходит мимо нас, обдает меня своим парфюмом, на Машку косится недовольно. От того, что на ней — цветочные ароматы, или от того, что заняла место, которое еще не успело стать его собственностью. Садится у окна, сразу достает тетрадь, и я знаю, что там, где-то на последних страницах, мой портрет. Вижу, что что-то чертит, штрихует, двигает кистью. Явно не английским занимается. Весь урок переводим тексты, поэтому на Пашку времени не остается: оборачиваюсь только единожды, получаю за это почти мгновенно замечание. Но в какие-то моменты, когда я расслабляюсь, явственно чувствую между лопатками его внимательный взгляд — так жжет спину, что я невольно вздрагиваю. И вполне возможно, что это всего лишь мое воображение, но мне действительно хочется, чтобы он на меня смотрел. На мой собранный тугой резинкой хвостик, на прямую спину, отточенную годами хоккея, на крепкую шею, не как у него самого, совсем не лебединую. — Будешь? — Маша опять протягивает мне что-то. На этот раз — конфету. — Ага, — киваю, разворачиваю обертку. В отличие от мыслей про Пашку и его холодные руки конфета — сладкая и теплая. Тает во рту. Я еще раз оглядываюсь на него и опять получаю по шапке. — У тебя какое-то дело к Хименову? — интересуется девчонка шепотом. — Ага. — А то ты весь урок на него смотришь, даже удивительно. Я не говорю ей про то, что у Пашки глаза — как деревенский пруд, что в них не то что утонуть, в них погрязнуть недолго, что смотреть на него, рисующего или задумчивого — ничего из этого не кажется мне удивительным. — Ага, — повторяю. Конфета все еще тает.