Тихоня

Весь мир – театр. Но пьеса поставлена плохо

— Сидоркина, играешь неубедительно, нас засмеют. Давай, напрягайся, осталось не так много времени, — староста возмущается, переговариваясь с Сидоркиной. Та уже не стеснялась, громко материлась в ответ. Одноклассники разбрелись по разным сторонам: одни читали текст на белых листах, забравшись с ногами на старые кресла актового зала, другие — подбирали музыку к спектаклю. Те, кто избежал участия, помогали, как могли: носили табуретки, подшивали костюмы, притащили из столовки вареные яйца, газировку и хлеб. Кто-то корчил рожицы из зала, кто-то бездумно шатался из одного угла в соседний. Легкий хаос. Я, пока не пришла моя очередь, сижу рядом с Пашкой, подпираю стену. Мы вместе сортируем старые прошлогодние декорации: всякий страшный покореженный хлам — влево, какие-то годные заготовки, которые Хименов потом приведет в форму — вправо. — Вот это бездарность! — комментирует Пашка. В его руках подсвечник из папье-маше, нелепо зеленый, покрашенный вкось и вкривь. Я соглашаюсь, потому что в таких вопросах проще довериться тому, кто в этом разбирается. А вот Антон, упавший на груду рюкзаков и сумок, залипающий в гаджет, кидает взгляд и возникает: — Вполне симпатично. — Ты просто не разбираешься. Посмотри на покрас, на мазки, на слои — ужасная безвкусица, — у Паши даже не ёкает, когда он откидывает поделку влево. — Этого не хватит для вашего спектакля, придется самому делать. — Не перегибаешь? — заботливо уточняю я. — И так ведь по горло в картоне. — А что делать? Других декораторов не вижу здесь. Но, — он переводит на меня взгляд, — если ты мне поможешь, то буду благодарен. — Помогу, конечно. Я же твой подмастерье. — Подмастерье, нянька и табачный ларек в одном лице, — смеется Антон. — Нянька? — Пашка недовольно хмурится. — Видел, как вчера он тебе плечи массировал, едва от счастья не светился. — Я? — Не ты, а этот, — Тоха кивает в мою сторону, а мне приходится опустить глаза в пол. Ну, да, массировал. Да, светился. Так разве ж это плохо? Пашка встает с пола, сбивает ладонями пыль с ягодиц и, подойдя ко мне вплотную, накрывает ладонями мою голову. Сжимает хвостик, гладит макушку, к Антону поворачивается и просит мягко: — Не смущай его, видишь, как краснеет? А я и не дышу практически, потому что не верю, что его рука мягко касается кончиков моих волос. — Вижу, похлеще твоего бордо, — кивает Антон и косит в мою сторону. Не смотрю на него, не хочу потом этих вопросов, объяснений. Пусть думает, что хочет. Староста залетает в наш уютную уголок, трясет меня за рукав: — Твоя сцена следующая, ты текст выучил? Я вспоминаю пару строк, вступление, но запинаюсь на диалоге. — Иди учи, а ты, — указывает на Пашку, — не отвлекай его. Видишь же, что он за тобой хвостиком ходит. Я роняю лицо в ладони и сиплю под общий смех: — Хватит, ребята, я умру скоро. Ни за кем я не хожу, — робко выдавливаю из себя. — Ходишь-ходишь, как ни скрывайся. Антон, — староста переводит тему вовремя, потому что сил выслушивать это больше нет, — мы твою сценку без тебя играем уже пять минут. Идешь? Антон с грохотом вылезает из кучи сумок, отряхивается и, все еще посмеиваясь, уходит, выбираясь на дощатый подиум через маленькие ступеньки. Мы остаемся с Пашкой втроем: я, он и мое смущение. Оправдываться не хочу, потому что слов не найдется. Ну и что я ему скажу? Что от моих рук на его плечах не я блестел чайником? Так блестел ведь. Да и сам Хименов, если не ослеп еще от белизны холстов, наверняка заметил. И непонятно, приятно ему, неловко или чуднó — не вытянешь из него. — Когда рисовать пойдем? — спрашиваю, лишь бы не нарваться на его участливый взгляд. — Давай после репетиции решим. Если силы останутся, то сегодня, если нет — перенесем. — Ты устал, да? Он насмешливо подмигивает: — Не я носом клюю, а ты. Мне-то что, не на сцене же скакать. А мне и лестно, что Пашка заботу проявляет — губы в улыбке расплываются. — Даня, — кричит Скворцов из-за занавеса, — давай на сцену, прогоним с тобой, а то Антон слова забыл. Я кривлю лицо, приходится подниматься с пола, поправлять рубашку, подкатывать рукава. Текст я так и не повторил: всё на Хименова пялился без стыда и совести. И, видимо, настолько претит уходить от него, что я на несколько секунд задерживаюсь, чтобы потрепать макушку бордовых волос. Под моей ладонью, кажется, горят волосы, или моя рука — кипяток, но гладить Пашку — как награда. И я делаю то, что так давно хотел: между пальцев сжимаю тонкие пряди, завиваю одну на указательный палец и тяну мягко к себе — волосы сами падают обратно на голову и выбиваются из приглаженной прически. Пашка притих под моей детской лаской и, когда я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, произносит тихо: — Наклонись, пожалуйста. — Зачем? — Секрет расскажу. Я опускаюсь на корточки, и наши лица теперь на одном уровне, близко-близко. Пашка сосредоточенно рассматривает мои серые глаза. Никаких секретов от него я не узнаю, потому что вместо этого он сжимает мою толстовку в ладони и притягивает к себе. И меня, разумеется, вместе с ней. Целует он меня тоже неожиданно, но не просовывает язык, не вплетает пальцы в мои волосы. Просто крепко прижимается губами, прикрыв глаза. Когда он отрывается, я пытаюсь что-то сказать, но Пашка качает головой: — Репетируй, я со стороны понаблюдаю, тебя уже ждут. И я опять его слушаюсь и иду прочь.