Тихоня

Фразу о том, что нервные клетки не восстанавливаются, придумали материалисты. Нервным клеткам пофигу, их функция — проводить электрические импульсы. У человека душа болит, а не нервные клетки

Репетиция затягивается не на шутку: лажаем с Антоном на пару. То он слова забывает раз за разом, то я пропускаю реплики, потому что пялюсь на последний ряд, где Хименов, закинув длинные ноги на передние кресла, наблюдает за моим провалом. И я рад бы превратиться в актера, только трудно это, когда перед глазами — Пашкины тонкие губешки. Вроде смотрю на Катьку в костюме обедневшей герцогини, а мыслями вовсе не на сцене, а там, в закулисье. — Да-ня, — цедит Скворцов, — со-бе-рись! А я не могу, потому что из головы все повылетало. Так и представляю, как Пашка усмехается, цокает и привычно выдает: «опять забыл, да?». И всё это так окутывает, что хочется с места рвануть к нему, перепрыгнуть через всё это сваленное в кучу старье и спросить, какого черта он так смело прижал меня к себе тогда, целуя невпопад. И так невовремя, без подготовки, тогда, когда я весь раскрыт и позорюсь по его вине. Скворцов гоняет нас по кругу: заставляет Антона скакать по авансцене и тотчас возвращаться к золотому сечению, намечая маршрут проходки, меня — повторять с листка «диалог с Амелией». Амелия — это Тоха, и Серый из зала посмеивается, дошивая синий корсет с подкладками. Но, когда я лажаю даже с бумагой в руке, а Скворцов воет в потолок от бессилия, объявляют перерыв. Естественно всей гурьбой валим в подсобку, девчонок с собой не берем, потому как всё на пэ-пэ и у табачных киосков не ошиваются в отличие от нас. Паша идет впереди меня, но вокруг слишком много людей — не переговорить. Поэтому все десять минут, что мы курим в уютной тесноте, я просто стараюсь хотя бы столкнуться с ним взглядом. Но Хименов, как мираж, ускользает, все отводит глаза и прячется. Уже перед самым выходом, когда мы остаемся одни, он хватает меня за рукав и шепчет горячо на ухо: — Прекрати на меня смотреть и тогда запомнишь реплики. Отвлекаешься, Котов, тебе не к лицу. — Не к лицу, значит, да? — повторяю я. Дверь за Серегой я закрываю с обратной стороны буквально на пару секунд, но и этого хватает, чтобы толкнуть Пашку к стене и вжаться в него бедрами. Дело мгновения — коснуться его губами, просунуть влажный язык в горячий рот, облизать каждый зубок, пока Пашка тормозит, не зная, оттолкнуть меня или притянуться навстречу. Решаю за него сам, мягко отодвигаясь. Губы вытираю рукавом: — Вот, что мне к лицу, засранец. Ухожу с гордо поднятой головой, сталкиваясь с Серым у раковин. Мы оба понимаем, что хлипкая дверь подсобки, еще и некрепко прикрытая, не спасла меня от волчьих ушей. Демченко опережает: — Не боись, — вытирает мокрые руки о салфетку, сминает её в шар и кидает в урну, — ты же знаешь, что я партизан. Я киваю, знаю. Тем более что Серый сам голубее неба, да и у него за спиной пару грешков насчитается. Пашку не ждем, идем одни в сторону зала. — Давно у вас? — Демченко сразу доказывает, что мне не показалось и не привиделось. Услышал, точно услышал. — Никогда у нас. Нет ничего еще, пока что тыкаемся наощупь. После перекура Скворцов добреет на глазах: вместо нас выпускает девчат на танцевальную разминку, репетирует под фонк вместе с ними какой-то чуднóй танец. Но и без дела не остаемся, разыгрываем диалог шепотом, сидя на подоконниках. Антон кокетливо морщит носик, кривится, жеманничает и свою «Амелию» отыгрывает, как по мне, на десять из десяти. Вот, рукой по щеке ведет, нерешительный, в сомнениях, вот палец отставляет, словно пьет шампанское из пузатого бокала — потешно и вполне по-женски. Особенно учитывая, что в нем почти под девяносто кэ-гэ закалки в самбо. — И чего к тебе прикопались, круто играешь, — хвалю его, выставив большой палец. — Да это же Скворцов, от него другого и не дождешься. Но мне не впервой, так что забей. Ты лучше скажи, — он перехватывает мой лист с заметками, — что у тебя с текстом? Всё никак не запомнишь. Я вспоминаю Пашкин язык, мягкие губы, прядки бордовых волос. Хорошо еще, что не забыл, как самого себя зовут, не то что реплики. — Херня у меня с текстом. — А ты попробуй запоминать через ассоциации, так проще, — Антон тыкает пальцем в листок и зачитывает, — «А где я был, когда ей было тошно? Страдал ли, плакал ли, грустил? Я был нигде, так было проще. И смог забыть, что я её любил». Смотри, тут про любовь и страдания. Ты ей нужен, она тебе — нет. И ты её игнорируешь, а потом забываешь. Преврати текст в историю и сам не заметишь, как выучишь. Понял? Киваю задумчиво. Даже текст на белой бумаге отчего-то намекает, что перспектив у меня не так уж и много. Нужно только завернуться в кокон покрепче, отградиться от реальности и не думать о Пашке. Но одновременно с этой мыслью Хименов как раз подсаживается ко мне на подоконник и незаметно от Антона находит мои пальцы под рюкзаком и мягко сжимает. Так и сидим: я пытаюсь учить текст, рвано отвечая на комментарии Тохи, а Пашка гладит мою ладонь. Правда, про какие-то там слова, реплики да и про всю эту театральную ересь я забываю еще быстрее, чем про ту же мобилку из электрички. И правильно, потому что если часто наступать на грабли, то когда-нибудь и лоб привыкнет. И я сижу, привыкаю. К тому, что Пашка может иногда без интереса пройти мимо меня, а иногда, когда совсем этого не ждешь, вдруг прижаться губами или взять меня за руку. Может, я и не знаток, но на Хименова насмотрелся достаточно, чтобы знать, что по белым и черным полосам он тащится похлеще меня: и эта, где он ласково трется плечом о мое плечо — стопроцентно белая. А значит, что впереди совсем скоро замаячит черная, и мне её никак не обойти. — Будешь? Это Пашка миролюбиво протягивает мне крекеры, наблюдая за сценой. Идти на неё мне, но смотрит почему-то он. Я же пялюсь на Хименова, на его дурацкое бордо, на нос-кнопку с маленькой сережкой. А будто бы не замечает моего внимания, изучает Тохино самодельное платье задумчивым взглядом. Печенье я, разумеется, буду. Но не выхватываю пальцами, а наклоняюсь ниже и откусываю так, с рук. Чтобы Пашке жизнь медом не казалась. Губами касаюсь его ногтей, кожи, но не делаю из этого шоу и глаза снизу-вверх на него не поднимаю. И вообще стараюсь сделать вид, что это у нас в порядке вещей. — Я не предлагал кормежку, — угрюмо подмечает он, пока я слизываю крошки. — А я сам себе её предложил. — Надо же, самостоятельный. Чуть позже Пашку зовут девчонки, поэтому свои крекеры и запах гвоздики он уносит следом за собой. Долго один не скучаю — в мое краткосрочное одиночество врывается Демченко. У Серого искорки в глазах и дебильный прищур, и без внимания наши игрища с едой он точно не оставил. — Дурно мне от вас двоих. Ладно ты, но Пашка-то... Не ожидал от него, конечно. — А я что? — А ты мне всех пацанов перетрахал, даже на свиданку пойти не с кем. Теперь вот к Хименову клеишься. Я недовольно сканирую его лицо, но Серый — это Серый. В нем ноль процентов зависти, пятьдесят процентов дурости, а там двадцать пять на двадцать пять сквернословия вперемешку с нормальным подростковым желанием зажать в углу всё, что двигается. — Не клеюсь я к нему. — Понравился? — наугад уточняет он, рассматривая Пашкину спину. Тот активно жестикулирует руками у лица Машки и явно не согласен на то, о чем его там, в этом тесном девчачьем кругу, просят. — Черт его знает. Вроде понравился, пока разбираюсь в себе. Ты только это, — я хлопаю его по плечу и доверительно прошу, — не встревай, ладно? Серый удивленно изгибает брови. Хохотать он начинает сразу же, как всматривается в моё обеспокоенное лицо. И, разумеется, привлекает к нам всё внимание. — Серега, лучше б ты так на сцене ржал, — недовольно бурчит Скворцов, жестом просит нас заткнуться и быть потише. — Встревать? А я разве планировал? — Демченко дурачка не строит, врать не умеет, и я ему охотно верю. — Кто тебя знает. Иногда у нас вкусы сходятся. — Не беспокойся, — вдруг серьезно выдает он, — сейчас не сойдутся. Так что никаких притрахиваний. Смотрит он, правда, даже не на меня. И я перевожу взгляд следом. Прямо по курсу — Антон в корсете. Корчит рожи, пока Машка туго сдавливает ему ребра шнуровкой. — Серьезно? Хочешь трахнуть Антона? Он вдарит тебе по морде и свалит в закат. — Знаю, поэтому, как видишь, сижу тихо и не высвечиваю. — И давно это у тебя? — Ага. — ...Хре-но-во, — тяну неспешно. Потому что одно дело — подкатывать к пацану, который вроде бы и навстречу шаги делает, а другое дело — Тоха. Он был не из нашего гомосяцкого мира, на мужиков не заглядывался, а слово «гей» произносил только по праздникам, зато частенько разбрасывался «пидорами». И хоть ни я, ни Серый активно не шифровались, но до сих пор с удивлением поглядывали друг на друга: каким-то чудесным образом наши интересы остались для Антона секретом, никем не скрываемым и вполне доступным для слухов. Даже Машка, с который мы от силы раз десять обменялись сплетнями, порекомендовала держать себя в штанах, а Антону хоть бы хны. И ведь ему действительно везет: Серому делают выговор за переписки в Tinder — Антон пораньше свалил с уроков, меня ловят с каким-то поцом в туалете — Тохи вообще нет в школе, мы вместе палимся за просмотром гей-порно — Антон в поездке с родителями за город. А как говорится «не замечен — значит, не было». — Недавно он спросил у меня, когда я познакомлю его со своей «телкой», — с улыбкой делится Демченко. Снимает блокировку с телефона, тычет в телегу и поворачивает ко мне экран. А там сплошняком Вити, Пети, Бори. — Вот сижу и думаю, кто из них ему понравится больше. — Ну, Борис ничего такой, но вряд ли приглянется настолько, чтобы Тоха не прописал тебе в табло. — Вот и я об этом. — А ты его... Серый поджимает губы и откидывает мобилку в сторону. На меня смотрит с укором: — Ну, спроси, давай. — Любишь, короче? — И «короче» люблю, и «длиннее» люблю. Нравится он мне, понятно? — Настолько, что забросишь свои блядки? — Главное, чтоб ты свои не забросил, — бурчит он в ворот толстовки и недовольно хмурится. — Не знаю я. Вроде так принято: полюбил кого-то, значит, надо сидеть и любить целомудренно. Но в моем случае смысла я в этом вижу мало. Ты когда вот так сидишь, то на что-то надеешься, а мне надеяться не на что. Не проснется однажды Тоха ранним утром со словами: «Вот бы Демченко попялить! Ах, как хорошо бы тогда зажилось». — Ну, если просто сидеть будешь, то не проснется. Серый вяло пожимает плечом: — А что ты предлагаешь? Начать к нему яйца подкатывать? Может, мне еще валентинок ему напихать в рюкзак? — Откуда я знаю. Может, и напихать. — Ну, вот как узнаешь, так и начинай советы раздавать. А то умные все такие. Я изумленно выдаю: — Ты еще с кем-то советовался? На что Демченко еще более раздраженно отмахивается и вскакивает с подоконника. — Не твое дело, — но секунду погодя все равно раскрывает тайну, — с «гуглом» я советовался. Доволен? Приходится кивать, потому что вроде как я доволен. Серый делает мне знак руками, что, мол, расскажешь — придушу, и выходит из зала, громко хлопнув дверью.