Тихоня

Вам нравится мокнуть под дождем? Конечно, это мало кому нравится. Но, я советую вам попробовать. Хотя бы раз в год, вы должны промокнуть!

Дождь начинается как раз тогда, когда я привычным жестом достаю сигарету из кармана. Мы только и успеваем, что с горой картона нырнуть под козырек ближайшего дома в переулке. Пашка недовольно морщит нос, сбивает руками капли с куртки. — Чертов дождь, — коротко комментирую, пока он отряхивается от мороси. — А я люблю дождь, — вдруг заявляет Хименов. Поднимает голову наверх и задумчиво смотрит куда-то в мрачные облака, — только рисовать его не умею. Всё могу, а дождь — нет. Я вспоминаю набросок на его тетради. — Мне казалось, что ты умеешь всё: и дождь рисовать, и папье-маше клеить, и костюмы шить. Может, даже танцевать польку или играть на фортепиано. — Глупости, — смеется Пашка, — С чего ты вообще это взял? — Образ у тебя такой, уверенный. — Уверенный? О, это вообще не про меня. Мне больше подходит «одинокий и безучастный». — Не-а. Ты на уроках всегда с таким видом сидишь, что у Щукиной скулы сводит от зависти. — А у неё почему? Я вспоминаю Свету, ее тихий голос, низкий рост и вечные попытки выбить себя из списков «Топ-5 школьных историй». — Может, ты ей нравишься. А, может, потому что у тебя хватает смелости послать всех к черту. Пашка задумчиво рассматривает мое лицо в дождевых каплях. У него выразительный взгляд, влажные от воды губы, к которым мне до ужаса хочется прижаться. Но чтобы не наделать глупостей, продолжаю лепетать какую-то несусветную чушь про Щукину. Про то, что ей давно пора забить на всех болт, про те тупые сплетни про неё и Курякина из 10А, про то, что у кого-то просто длинный язык. Хименов, впрочем, слушает меня вполуха. Ему больше нравится прижимать к себе картон и водить носком кроссовка по луже. — Я никого не посылал, это вы сами надумали. Просто не хотел ничего «лишнего». — Поэтому игнорировал наши попытки познакомиться поближе? Он аккуратно меня поправляет на свой лад: — Не «поближе», а в душу залезть. Не люблю я этого всего: совместные походы в кино, песни под гитару, обмен тупыми шутками в телеге — мне это чуждо. Я киваю. Кино Пашка забраковал в начале года, потом семестром ранее и пару дней назад, сославшись на дела, от гитары сбежал в художку, а в телеге отвечал коротко и только по сути. И никаких тебе смайликов, эмодзи и мемов. — Но со мной же ты в итоге сблизился, — подмечаю небрежно. Вроде как и не давлю на него, а просто намекаю. «Сблизился» — это пара коротких лобызаний в туалете, после которых Хименов морозился, едва я забирался к нему под футболку горячими руками. Пашка неопределенно поддакивает: — Вроде того. Мне немного обидно, но я уже догадался, что Пашка — это особый случай, который намеками не пробьешь. Попробуешь приложить усилия, а он, хоп, и в раковину. Сидит там, не отсвечивает. Не работают ни мои тупые подкаты, ни откровенное нахальство — прячется, как от чумы. Поэтому-то я и не налегаю, стараюсь дать ему свободы, но у самого уже свербит от нетерпения. Рассматриваю его тонкие губы. Обычные, пацанячьи губешки, но аж дрожь берет — так сильно хочется укусить. А он еще, как назло, облизывает их, делает влажными и блестящими. Вокруг бушует непогода, поэтому я не сразу слышу его голос: — Долго смотреть будешь? Понимаю, что ловят меня на горячем, на шпионском подглядывании за его обалденным ртом. — Нельзя? Но он спокойно выдает, как прописную истину: — Ты либо целуй, либо не смотри. Полоса определенно всё еще белая. Только поэтому я спешно наклоняюсь и, оглядевшись вокруг, прижимаюсь. Пашка холодный, но отвечает мне жарким поцелуем, льнет всем телом. У него мокрая ветровка, и мы теперь вдвоем как прозябшие собаки на обочине, но я не обращаю на это никакого внимания. Хименов запускает ледяную руку под мою куртку, проходится рукой по впалому животу, ногтями сжимает кожу. И это, видимо, самая белая из всех белых полос, потому как раньше такого не было. Я шиплю ему прямо в губы — когти у него что у соседского кота, длинные, острые. Но он лишь на мгновение ослабляет хватку и, когда я провожу языком по его языку, выпускает их вновь. На этот раз страдают мои бедра, но мне совершенно начхать. Как на бедра, так и на всё вокруг: мы стоим в темном закоулке, где нет ни души, кроме засранца-Пашки, у которого семь пятниц на неделе, и его гадкой манеры то по шерсти меня гладить, то отшивать. — Ты меня скоро доведешь до белого каления, — признаюсь я тихо. Правда, это не мешает мне с приглушенным стоном вжаться в него бедрами. Пусть это будет месть за то, что он исчезает после каждого такого поцелуя, оставляя меня наедине со всем этим крышесносным возбуждением. Хименов ехидно подмигивает: — Рад стараться. И тут же мягко толкает меня обратно, под дождь. Как раз вовремя, потому что еще немного и трахать я его буду прямо здесь, под вывеской закрытого магазина «продукты 24/7». — Может, позовешь меня в гости? — жалостливо интересуюсь я, чувствуя, как член пробивает ширинку. В конце-концов мне всего лишь семнадцать, и я до жути хочу переспать с парнем, у которого, судя по всему, годовой абонемент на краску для волос. — Может, закатаешь губу? — не менее жалостливо парирует Пашка. Из-за ветровки я даже не могу понять, стоит ли у него так же крепко, как у меня, или он просто играет со мной в кошки-мышки. — Я где-то провинился? — Нет, — Хименов даже не задумывается, отвечает быстро, — но могу засчитать тебе пару штрафных за картон. Только сейчас замечаю, что вся наша макулатура, любовно отобранная Пашкой, давно валяется в луже. То ли я отбросил в порыве, то ли заставил Хименова разжать руки, когда вылизывал его вдоль и поперек. — Блядство. — Блядство, — соглашается он. Достает из кармана пачку, делится со мной сигаретой. Руки у него уже давно замерзли и покраснели. Мы курим столько, сколько нужно, чтобы в моих штанах стало посвободнее. Пашка меня не торопит, лишь наблюдает искоса, как я мнусь с ноги на ногу в своих дранных джинсах. — Полегчало? — заботливо интересуется, когда я наконец выдыхаю. — Пошел к черту. Он хрипло смеется, а мне вообще-то не смешно. Мы так и не дали всей этой чертовщине хоть какое-то название. Любовники? Так вроде ж только по углам шкеримся. Парень? Об этом я даже не заикался. Просто протираем стены, жадно целуемся, а потом расходимся по разные стороны. Намекать ему бесполезно, потому что намекалку запихнет куда подальше, грубо пошлет и опять уйдет штриховать что-то на полях тетради. Пашка — тот еще черт. И непонятно по нему, стеснительный или просто без царя в голове. С мыслями я не собираюсь, тупо стреляю в него очередным в-моем-стиле вопросом: — Ты девственник? Приятно, что от моей наглости Пашка не пупеет, а в глаз я не получаю. Он просто косится на меня, как на последнего придурка, сжимая в руке сигарету. — Это вопрос или вывод? — цедит безрадостно. Пожалуй, еще пару таких вопросов, и целоваться мне со своим отражением до скончания веков. — Сам мне скажи. Бумеранги Хименов очень любит, поэтому мою же фразу возвращает мне с привычной холодностью: — Пошел к черту. — Ты поэтому меня отшиваешь? — добиваю его, мне терять нечего. — Отшиваю? — Пашка переспрашивает так, будто не он уже в пятый раз отталкивает меня своей маленькой ладонью. — Динамишь, отбреиваешь, сбегаешь. — Сколько синонимов, надо же. И, нет, я тебя не отшиваю. Я не успеваю ему ответить. Пашка наклоняется, подбирает с земли промокший картон и машет мне на прощание: — Мне пора, — объясняет сухо. — Через десять минут у меня натюрморты. — Я тебя расстроил? — Меня вообще мало чем можно расстроить, — порадоваться этой фразе мне не дает её продолжение, — но у тебя это на удивление прекрасно вышло. — Паш, да ладно тебе. Я ничего такого не имел ввиду. Он оборачивается буквально на секунду. И, перед тем как скрыться за поворотом, сдержанно сообщает: — Я не девственник, если тебе это так интересно.