Непонятые

      Утро застало Маркуса врасплох. Казалось, только полторы минуты назад его тяжёлая от выпитого алкоголя, принятого на душу после сообщения о смерти, голова коснулась подушки. Веки было невозможно разлепить, хотя свет, пасмурным потоком проникавший в комнату через не зашторенное окно, настойчиво и ясно твердил только об одном — пора вставать. Проворочавшись ещё с минуту, француз простонал какую-то несуразицу и одним разом уселся на кровати, спустив ноги на пол. Голова тут же дала о себе знать, воспоминания ворохом хлынули в неё. — Вот же чёрт, — невыразительно выругался Маркус и медленно, точно каждый раз заново координируя движения, направился в ванную.       Принимая душ, под струями которого Маркуса неустанно не покидали мысли о том, что весёлый, отзывчивый Равиль, всегда приходивший к нему на помощь, когда в комнате в споре с его мужем до предела накалялась обстановка, ушёл из этого мира, поверить было невозможно. Ополоснувшись и обтеревшись, Маркус облачился в тёмные одежды и неуверенным шагом отправился в столовую.       Время как раз было обеденным. Но за длинным, восьмиместным столом в полном одиночестве сидел один только Поль. Едва Маркус ступил на порог комнаты, как племянник устремил свой взор на него. Детские глаза были наполнены болью. Из тёмно-голубых они превратились в иссиня-чёрные, взволнованные, как разбушевавшееся море; и каждый раз, когда веки открывали их вновь, казалось, шторм взрывался всё новыми и новыми раскатами волн, ещё более сильными и угнетающими.       Маркус прошёл к столу и, взявшись одной рукой за спинку высокого стула, остановился, не зная, стоит ли ему что-либо говорить в данной ситуации. Самое простое, что можно было сказать — «Доброе утро», но, к сожалению, это утро было отнюдь не добрым.       Скорее всего, Маркус так бы и стоял, сжимая со всей силы рукой спинку, но Поль, не поднимая головы, выдохнул лаконичное «Садись», и мужчина, выдвинув стул, как подкошенный рухнул на него.       — Пауль…       — Я знаю, что папа умер, — Поль устремил на мужчину короткий пронзительный взгляд, и в тело Маркуса на миг как будто вонзились тысячи тонких иголочек. — Я знаю, что ему нельзя уже помочь. Я знаю! Я всё знаю!.. — вскричал мальчишка и со всей накопившейся злобой, собранной в маленьких кулачках, приложил ими о поверхность полированного стола, покрытого белоснежной салфеткой.       Маркус впал в ступор. Действия Поля не поддавались осмыслению. В целом он понимал, что смерть столь близкого члена семьи должна была породить что-либо похожее, но морально Маркус никак к этому не был готов — в его голове стоял всё тот же образ Равиля, который только вчера встречал его на пороге особняка — он всё ещё был жив, у него по-прежнему был огромный, выпяченный живот, а внутри всё также барахтался не рождённый ребёнок.       — Пауль, я вовсе не это хотел тебе сказать, — глупо пытался оправдаться Маркус, но в его голосе, резонирующем в практическом пустом зале, отчетливо чувствовались лживые нотки: голос немного дрожал, а после сна казался ещё и совсем немелодичным. — Я хотел выразить своё сочувствие, но никак не оправдать явление природной смерти. Смерть… это состояние необратимое… — на несколько долгих секунд Маркус окунулся своими мыслями в себя, внутрь, в свои чувства и соображения. — Правда и я до сих пор не могу поверить, что Равиля с нами больше нет… Нет и не будет… Никогда. — Маркус поднял свой, до этого обращённый к столу, взгляд на племянника и, узрев перед тем остывшую и практически нетронутую тарелку с едой, спросил: — Ты чего не ешь?.. Смерть не означает, что другие должны отказываться от своих жизней. Ешь. Силы тебе ещё пригодятся. Жюльен!.. — позвал Маркус одного из придворных лакеев, во время обеда собиравшихся для трапезы в столовой для слуг, располагающейся этажом ниже при кухне.       Лакей вскоре показался в проеме столовой, поклонился почётному гостю и молодому господину и спросил, для чего его позвали. Удостоившись короткого, но достаточно ясного ответа, во время оглашения которого он позволил себе несколько раз заинтересованно посмотреть в глаза в какой-то мере своего покровителя, с которым в прошлом ему удалось провести две незабываемые ночи, удалился исполнять поручения, предварительно забрав неугодную хозяевам пищу.       Две новые порции, поданные со всеми изысками этикета того времени, в те минуты и в свете последних событий ни в коей мере не трогали своим восхищением мысли обедающих. Разговор, происходивший за столом, был довольно серым и неприятным что для одной, что для другой стороны.       — Твой отец здесь?       — Нет. Он взял экипаж и уехал обустраивать похороны. Ещё утром.       — Когда он вернётся, он не сказал? — Маркус внимательно взглянул на ковыряющегося в своей тарелке племянника. Поль молчал. — Ну а что с малышом?.. Уже нашли кормящего омегу?       — Не знаю, я не видел ни отца, ни ребёнка. Жорж сказал, что с малышом что-то не так, поэтому пока его никому не показывали. Наверное, он чем-то болен… — подняв свои глаза на мужчину, Поль тревогой во взгляде спросил: — Он тоже умрёт?..       — Пауль… — с явным разочарованием произнёс Маркус. — Он жив. И это уже хорошо. Кто знает, что будет дальше?.. Прости, но я не хочу думать о плохом. Я надеюсь на лучшее, — и, отодвинув от себя керамическую посудину, встал из-за стола. — Благодарю за разделённую со мной трапезу. Приятного аппетита. Я буду в своей комнате. Приходи, если будет желание поговорить о чём-либо другом, — и, скрипнув задвигаемым стулом, он покинул нетопленую с утра комнату.