Больше, чем семья

Сегодня утром он впервые пошевелился, и целая жизнь поделилась на «до» и «после». Не зная, не понимая, что для меня значит этот ребенок, я боялась его, боялась ответственности, что за ним последует, боялась, что не смогу стать хорошей мамой. Теперь я не боюсь ничего. После того, как я поняла, что это не голодное урчание желудка и не кишечные колики, что это крошечное движение – как крылья бабочки в животе – и есть мой ребенок... Я не просто перестала чувствовать страх. Я вдруг поняла, что кошмаров больше не будет. Кошмары, преследовавшие меня последние четыре месяца, в которых у меня отнимают только родившегося малыша или отправляют его, подросшего, на Игры – эти кошмары больше не вернутся. Не потому, что я вдруг излечилась от страха, а потому, что мне нельзя быть испуганной. Ради него. Или нее, ведь Пит уверен, что у нас родится дочка. Как бы там ни было, пусть малыш будет похож на Пита – так у него будет больше шансов стать кем-то стоящим в этой жизни. Пит сонно ворочается рядом со мной – еще одно легкое движение, напоминающее, как много у меня есть в этой жизни. Подтверждающее, что бояться мне больше нельзя. Пит борется со своими приступами настолько успешно, что я и вовсе не имею права на слабость. Мне вдруг так ясно представляется наше будущее, наш ребенок, и, как в ярком сне наяву, я вижу ее голубые глаза... Глаза Прим. Они не плачут, они улыбаются. В них отражается мирное небо нового Панема, а еще в них отражается новый Лютик, новая Луговина, новые мы. Возрожденная жизнь. Все мы не просто восстали из пепла, мы возродились, переродились. И наш ребенок родится в новом мире, в котором я смогу защитить его... Как не смогла защитить Прим. Но, может быть, отчасти мой малыш станет ее и моим вторым шансом, возрождением для Примроуз? Может, я увижу ее отражение в своем ребенке? И отражение Руты, она тоже заслужила второй шанс. Все погибшие на Играх дети возродятся в новом Панеме - новорожденные. Меня пронзает глобальность собственной идеи, но я уже не в силах остановиться. Ощущение присутствия сотен мертвецов не пугает, скорее завораживает – я не могла спасти их, но спасу тех, кто будет после них. Просто дам им родиться. Как прав был Пит! Черт возьми, да он всегда оказывается прав! Он говорил мне как-то: «Китнисс, наше прошлое будет связывать наше настоящее до тех пор, пока мы не позволим ему войти в наше будущее». Тогда я посмеялась над этими словами, уж слишком запутанными и туманными они были. Но почему-то их запомнила. И только теперь поняла, что он имел в виду. Сейчас, когда я без вины оглядываюсь в прошлое и без страха заглядываю в будущее, я не разделяю их. Все, что было, что есть и будет – едино для меня. Все, кого уже нет, и все, кого нет еще – едины. Целый мир, без различий на «до» и «после», сосредоточился для меня в одном маленьком, не рожденном пока человечке... Малыш шевелится еще раз, и я спешу разбудить Пита, чтобы разделить с ним это чудо. Сонно хлопая глазами, Пит не сразу понимает, чего я от него хочу, да и я не слишком связно объясняю: - Послушай скорей, послушай! В смысле, потрогай! Меня потрогай! То есть его! - Китнисс, с тобой все в порядке? Что-то с Лютиком? – усиленно соображает Пит. - Ребенок... – выдыхаю я. Глаза мужа в страхе округляются, но он быстро понимает, что в моем голосе не было тревоги, и с нарастающим пониманием смотрит на меня. - Она пошевелилась, да? Пит по-прежнему убежден, что у нас родится дочь. На этот раз я не спорю, просто улыбаюсь и киваю. Он нежно проводит рукой по моему животу, прикладывает ухо куда-то над моим пупком. - Пит, мне кажется, она чуть пониже, - замечаю я. - Неважно, отцовское сердце услышит и отсюда, - смеется он. – Дочка, помаши папе ручкой? В очередной раз убеждаюсь в силе убеждения Пита, когда снова чувствую это легкое движение, так быстро ставшее привычным. Моя девочка. Теперь я уверена, что это она. Муж поднимает на меня сияющие глаза: - Спасибо, что разбудила... - И тебе спасибо, что разбудил. Много лет назад, с тобой я проснулась от своих кошмаров. Пит победно улыбается: - Больше никаких кошмаров, Китнисс, мы с малышкой проследим. *** Время идет, малыш растет, Лютик Второй не отходит от меня, грея подрастающий живот холодными зимними вечерами. Толчки изнутри становятся все сильнее, но, несмотря на боль, я радуюсь – малыш крепкий и сильный. Расти, крошка, расти. Но, как бы велика не была моя радость, страх вернулся. Такой сильный, что иногда мне трудно дышать. Этот странный сплав радости ожидания и животного ужаса за еще нерожденного ребенка породил совершенно новые кошмары, от которых не помогают даже теплые объятия Пита. Я почти не набираю в весе, живот растет, а вся остальная я усыхаю. Но каждый день твержу себе перед зеркалом, что готова заплатить любую цену за нашего ребенка. И время, похоже, дарит мне свою милость. Постепенно я так привыкаю жить в страхе, что он притупляется. Если раньше он колол меня острым ножом прямо в сердце, то сейчас просто лупит битой в грудную клетку. Воспринимаю это как свою маленькую победу, как и каждый набранный килограмм. И Пит расцветает. Кажется, его ничто не может вывести из себя. Он окружает меня такой заботой и вниманием, ни о чем не спрашивая, но необъяснимым образом угадывая, что мне нужно – остаться одной или поплакать у него на коленях, или съесть очередное несъедобное сочетание продуктов. Мне трудно даже представить, чего ему стоит такое самообладание, но я не спрашиваю, а принимаю как должное. В конце концов, это его ребенок играет моими внутренностями вместо мяча. *** Вот уже неделю рядом с нами постоянно кто-то ошивается. Будто мне мало Пита, не отходящего ни на шаг, и Лютика, вечно мурчащего под ногами. Приезжает мама с тремя коробками вещей для малыша, Энни днюет и ночует на нашем диване, рассказывая о своем опыте рождения ребенка и многозначительно поглядывая на мой опустившийся живот. Джоанна и Фил заходят всего раз, объявить о помолвке – наконец-то, после семи-то лет совместной жизни – и спешно отбывают в Капитолий за покупками к свадьбе. А я поглядываю на календарь и умоляю доктора достать из меня малышку. Доктор Мартин советует больше гулять на свежем воздухе, и я захожу в дом только ночевать. Но наша детка не торопится увидеть белый свет – после предположительной даты родов идет уже третья неделя, и мне остается только встать над костром, чтобы выкурить неторопливую непоседу. А толчки все сильнее, меня одолевают одышка, изжога и чрезмерная забота близких. Последние пару дней я чувствую себя такой уставшей, что окапываюсь на диване и отказываюсь вставать. Но сегодня Пит ведет меня на Луговину с заговорщическим видом. Иду за ним, медленно, переводя дыхание между усиливающимися толчками в животе. - Ну что там у тебя за сюрприз? – недовольно протягиваю я. Так привыкла к капризам из-за перепадов настроения, что капризничаю и без них. Чтобы не расслаблялись. - Потерпи, сама увидишь, как придем, - невозмутимо спокойно мурлычет Пит. Удивительно, как ему удается сохранять такое спокойствие на протяжении этих весьма непростых месяцев... Но, глядя на излучающего умиротворение мужа, и я теряю все желание бурчать. Вместо этого молча разглядываю облака, разбежавшиеся легкими кусочками ваты по отмытому снегопадами небу. А небо уже по-весеннему яркое, такого глубокого голубого цвета, всегда напоминающего мне глаза Пита. И я мечтаю увидеть такие же глаза на лице нашего ребенка... Замечтавшись, я даже не замечаю, что мы уже остановились, и Пит стоит и молча любуется мной. - Погода уже весенняя, правда? – улыбаюсь я. - Да, и весна обещает быть теплой, - соглашается Пит. – Посмотри, на Луговине снег уже почти сошел, - добавляет он и указывает рукой на освещенный солнцем пригорок. Следуя за ним взглядом, понимаю, что сердце вдруг пропустило удар. На солнечном кусочке Луговины расцвели примулы. Их нежные лимонные головки жмутся друг к другу в крохотных соцветиях, будто обнимаясь, а на моих глазах выступает подозрительная влага. - Прим... – шепчу я. – Примулы, Пит, это же Примулы! - Привет от Прим, - кивает он. – Подумал, тебе захочется их увидеть. А еще мне вдруг пришло в голову, что мы так и не придумали имя для ребенка. Не хочешь назвать ее Примроуз? Прищурившись от солнца и слез, размышляю. Я просто не смогу называть нашу крошку также, как сестру... Прости меня, Прим, но нет... - Знаешь, она ассоциируется у меня не с этим цветком. А с одуванчиком, как и ее папа. Может, так и назовем? Денделайн Мелларк? (прим. одуванчик по англ. – dandelion) - Денделайн? – удивляется Пит. – Это самое необычное имя для девочки, что я когда-либо слышал... - Ну и пусть, необычно не значит плохо, - упираюсь я. – А дома будем звать ее Дени, чтобы покороче. - Дени Мелларк, - Пит, улыбаясь, протягивает имя нашей дочки, - Мне нравится. - Что ж, видимо, только этого ей и не хватало – имени, - замечаю я, ухватившись за живот. И, видя недоумение мужа, объясняю, - Похоже, у меня настоящие схватки, и, скажу я тебе, это довольно больно. Испуганный Пит собирается подхватить меня на руки и, видимо, бежать так в больницу, но я вдруг ощущаю странное спокойствие и ласково останавливаю его. - Погоди, у нас есть немного времени. Не торопись и не тащи меня, и не забывай дышать, - смеюсь я. – И обещай мне одну вещь. - Все что угодно, - заверяет Пит. - Ты ведь останешься со мной? – как и много раз прежде, спрашиваю я и слышу уже привычное и решительное: - Всегда.