Больше, чем семья

Я сижу у камина, на руках дремлет кот. Лютик Второй, мой любимый паршивец. Того Лютика не стало несколько лет назад, умирать он пришел домой и на прощание лизнул мои руки. Надеюсь, он передаст привет Прим. В животе толкается малышка, рядом сидит Пит, смотрит на нас. Изо всех сил стараюсь не показать, как мне страшно. Как я боюсь все это потерять. Чтобы отвлечься, завожу разговор. - Пит, а помнишь, как было раньше? - Когда, родная? – улыбается он. - Когда ты только приехал из Капитолия, вылечился от приступов. Почти вылечился. Глаза Пита сияют, когда он говорит, как много лет назад: - Я помню все, что связано с тобой, - и, улыбнувшись, интересуется, - А что запомнилось тебе? - Я помню, как ты вернул меня к жизни... «Медленно, теряя много дней, я возвращаюсь к жизни. Я пытаюсь следовать совету доктора Аврелия — механически заниматься обычными делами, и удивляюсь, когда в конце концов они обретают смысл. Я делюсь с доктором Аврелием своей идеей насчет книги, и следующий поезд привозит из Капитолия большую коробку с пергаментом» Сойка-пересмешница. Когда я снова начинаю замечать ход времени, проходит много бессмысленных, серых дней. Но Пит всегда рядом со мной. Сальная Сэй каждый день готовит нам завтрак, а он приносит сырные булочки. Без них я никогда не сажусь есть. Интересно, кто-нибудь догадывается, что я жду не хлеб, а того, кто его принесет?.. Рядом с Питом я снова чувствую себя в безопасности. Не знаю, почему он так действует на меня, по-прежнему. Я вспоминаю ночи в поезде во время Тура Победителей, когда его сильные руки обнимали меня, внушая то самое теплое чувство защищенности, к тому времени почти забытое после смерти отца. А потом были дни перед Квартальной бойней, и арена, и готовность умереть друг за друга – а в его объятиях было все также тепло и безопасно. Кажется, что бы ни случилось, это не изменится. Я выработала зависимость от поддержки Пита, и эта привязка, пожалуй, посильнее морфлинга. Мы пишем книгу памяти, вместе. Я часто прерываюсь, чтобы вытереть слезы, и Пит каждый день приносит мне стопку чистых платков. Делаем записи, сначала длинные, потом все более отрывочные. Фрагменты чужих жизней, коснувшихся нас. Иногда вклеиваем фотографии, но чаще Пит рисует то, что нельзя забывать. Хеймитч присоединяется к нам, когда кончается выпивка. Я рада ему, ведь мы трое – Хеймитч, Пит и я – стали семьей. Мы даже больше, чем семья. Вместе мы пережили Голодные игры и революцию. И ничто бы не смогло связать нас сильнее. Я все чаще хожу на охоту. Правда, не задерживаюсь в лесу так подолгу, как раньше – теперь Пит ждет меня дома. Боится, что я пропаду в лесу, или наткнусь на осиное гнездо, или упаду с дерева – страхов у него много. Вернее, страх один – он боится потерять меня. Как перед фестивалем Жатвы, в поезде, когда я спросила его, почему я не чувствую его кошмаров. А он сказал, так просто: «Чаще всего я вижу, что потерял тебя. Открываю глаза – ты рядом, и все хорошо». Тогда эти слова были сродни внезапному удару под дых. Тогда я не понимала, как много значит для меня любовь моего мальчика с хлебом. А теперь у меня больше ничего не осталось, и только забота Пита делает меня живой. Мне все еще трудно сказать, что я чувствую к нему, но его уход определенно грозит мне очередным нервным срывом. Поэтому я сама так боюсь уходить. И однажды я зову его с собой в лес. Ему все интересно. Конечно, ведь он едва ли когда-то был в лесу вот так просто, не рискуя расстаться с жизнью каждую секунду. Он спрашивает, как называются растения, слушает птиц, просит меня спеть, чтобы послушать, как они повторят. Я послушно перечисляю заученные названия, пою простенькие песенки. Голос у меня восстановился лучше некуда, и птицы повторяют мои мотивы. Пит просит спеть «Дерево висельника». Эту песню я так часто вспоминала, пока он был в Капитолии... А я гадала, жив ли он, и могла надеяться лишь на то, что его смерть будет быстрой... Но сейчас я не хочу ему об этом рассказывать. Сейчас я пою. В полночь, в полночь приходи К дубу у реки, Где вздернули парня, убившего троих. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? В полночь, в полночь приходи К дубу у реки, Где мертвец своей милой кричал: «Беги!» Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? В полночь, в полночь приходи К дубу у реки. Видишь, как свободу получают бедняки? Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? В полночь, в полночь приходи К дубу у реки И надень на шею ожерелье из пеньки. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Минута полной тишины, затем напевы пересмешниц. Пронзительные, резкие, напоминающие обо всех утерянных. Обо всех, кто пришел к дубу у реки. Без меня, но по моей вине. Пит берет меня за руку. Я поворачиваюсь, сдерживая слезы, смотрю в его глаза. Боюсь заметить в них начало приступа, еще больше боюсь увидеть равнодушие – пусть лучше ненавидит меня, так ведь и должно быть? Вместо этого читаю... любовь. На меня смотрят небесные глаза моего мальчика с хлебом. Так они смотрели на меня в пещере на наших первых Голодных играх. Теперь я не могу сдержаться, и слезы стремительно стекают по моему лицу. Даже мои слезы куда-то торопятся. Но не я и не Пит. Сейчас, в тени густых крон, среди поющих птиц, нам принадлежит все время мира. И мы рассказываем, слушаем и прощаем друг другу все, что нужно рассказать, услышать и простить. Рассказываю Питу, как жила в Тринадцатом, как согласилась стать Сойкой-пересмешницей, как мечтала вытащить его из лап Сноу. Пит говорит о днях пыток в Капитолии, о криках Джоанны в соседней камере и своих интервью с Цезарем. Я рассказываю о реакции повстанцев на его выступления, о ссорах с Гейлом, о собственном отчаянии, когда Пит, измученный и охморенный, оказался в Тринадцатом. Он вспоминает жуткие картины охмора, рассказывает, как боролся с собой и искал правду в своих ядовитых кошмарах. Говорю о последних днях революции, смерти Прим, убийстве Койн, попытке умереть, съев капсулу морника. Пит помнит эту капсулу, ведь это он сорвал ее с моего рукава прежде, чем я смогла ей воспользоваться. Говорит, что не мог позволить мне уйти и снова бросить его. Я уже не скрываю слез. Он тоже плачет. Тихо и беспомощно, как маленький ребенок. Утешаем друг друга, сидим, обнявшись, под деревом. Кажется, под дубом. Я бережно вытираю слезы с его лица, Пит нежно целует мои мокрые щеки. Мы горим в очищающем пламени воспоминаний. Но мы рядом, чтобы помочь друг другу справиться с кошмарами. Как раньше. Из леса мы возвращаемся разбитые и уставшие, но с ощущением невероятной легкости. Что-то вроде «горы с плеч». Пит идет рядом, держит меня за руку. Он сегодня улыбался. Не вымученно, как в последние дни, а по-настоящему, как прежний Пит. Думаю, для нас еще не все потеряно. Но сколько же времени должно пройти, прежде чем затянутся наши старые раны?..