Больше, чем семья

Сегодня необычный день. Ровно три года назад на ежегодной Жатве вытянули имя моей сестры. Я бы ни за что не позволила ей взять тессеры, хотя брала сама. Это был ее первый год, мой – пятый. Мое имя было на двадцати карточках, ее – на одной. Один листок из тысяч. Один листок, изменивший нашу жизнь. И столько жизней забравший. Ровно три года назад начался мой путь Сойки-пересмешницы. Вызвавшись добровольцем вместо сестры, я стала искрой. Достав ядовитые ягоды на Арене, я раздула эту искру в крошечные огоньки надежды по всему Панему. Но потом пламя разгорелось само. Президент Сноу думал, что сможет его погасить, повстанцы думали, что смогут держать его под контролем. И все они ошиблись. Мой огонь оказался пожаром в сухом лесу, и никто не уцелел. Я даже себя спасти не смогла, и потеряла ту, за которую боролась с самого начала. Прим, утенок, как же мне тебя не хватает... Сегодня я не спустилась к завтраку. Сэй, должно быть, уже ушла – я слышала, как она сердито топала на кухне, а сейчас тишина. Нет, я слышу другие шаги вверх по лестнице. Пит. Идет выковыривать меня из комнаты. Никуда не пойду. Не хочу. Не могу. - Китнисс, открой дверь, пожалуйста, - он слабо скребется на пороге, но я непреклонна. – Китнисс, пожалуйста. - Уходи! – то ли плачу, то ли кричу. - Тебе плохо из-за сегодняшней даты. Правда или ложь? Запрещенный прием. Молчу, как повстанец на допросе. - Ты не справишься с этими кошмарами в одиночку. Правда или ложь? Поднимаю голову с мокрой подушки, раскрываю крепко сжатый кулак. На ладони жемчужина. Сдаюсь. - Правда... Распахиваю дверь и встречаюсь лицом к лицу с Питом. Обеспокоенно всматриваясь в мои глаза, он робко шагает вперед. Берет меня за руку и ведет к кровати, как маленького ребенка, усаживает к себе на колени и баюкает. Я сворачиваюсь в тугой клубок боли, выливаюсь солеными потоками отчаяния на его рубашку. Она вмиг промокает. Издаю протяжный, жалобный стон. Пит в ответ только крепче обнимает меня, а потом вдруг просит: - Спой... От неожиданности я перестаю плакать и поднимаю голову, чтобы заглянуть в его глаза. Мокрые. Как ему отказать? А как согласиться? Что спеть, и смогу ли я? Будто в ответ на все мои сомнения, Пит уточняет: - Не мне. Спой для Прим, она всегда любила, когда ты поешь. Пусть это будет колыбельная для нее. Имя сестры снова вырывает на поверхность чуть притупившуюся боль. Мне хочется ударить Пита за это, но я понимаю, что он прав. Я ведь пела колыбельную для Руты, когда та засыпала... то есть умирала. Начинаю тихо и сипло, но к середине песни мой голос выравнивается и наполняется мучительной нежностью. Ножки устали. Труден был путь. Ты у реки приляг отдохнуть. Солнышко село, звезды горят, Завтра настанет утро опять. Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух. И шелест ракиты ласкает твой слух. Пусть снятся тебе расчудесные сны, Пусть вестником счастья станут они. Глазки устали. Ты их закрой. Буду хранить я твой покой. Все беды и боли ночь унесет. Растает туман, когда солнце взойдет. Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух. И шелест ракиты ласкает твой слух. Пусть снятся тебе расчудесные сны, Пусть вестником счастья станут они. Я допела до конца, и вокруг совсем не осталось звуков. Даже птицы за окном, кажется, умолкли. В моей голове все еще звучат последние строчки колыбельной. А перед глазами – лица Руты и Прим. Они засыпают. Проходит, наверное, около часа, прежде чем мы с Питом оказываемся в состоянии снова разговаривать. Слез больше нет, и боли как будто тоже. Пит был прав. Я прятала свою боль так глубоко, что она становилась частью меня. А нужно было достать ее и хорошенько встряхнуть. Только так можно от нее избавиться. Я спела колыбельную своему утенку. Надеюсь, ей понравилось... - Красиво, - вздыхает Пит. Первое слово за этот час. – Ты молодец. Я не отвечаю, только медленно киваю и глажу его по спутанным светлым прядям. Пит застывает, как охотник в засаде, будто боится меня спугнуть. Не бойся, Пит. Я никуда от тебя не денусь. Мне больше некуда идти. Но ведь и Питу не легче. Он потерял всю семью, перенес страшные пытки и эксперименты с собственной памятью. Как же он справляется? - Как ты справляешься? Он удивленно моргает. Похоже, не понял, о чем речь. Я настаиваю. - Со всем, что мы пережили? Как ты справляешься? - Кто тебе сказал, что я справляюсь? – он говорит, совсем как Финник когда-то... Финник. Новая острая вспышка боли. Процесс запущен, мне его не остановить – перед глазами проносятся лица покойников. Жутко, но не от того, что я так ясно вижу мертвых – от того, что я знаю свою вину перед ними. И не могу их отпустить. - Нам надо попрощаться, - шепчет Пит, будто читает мои мысли. – Надо их отпустить. - Как?.. – спрашиваю, пока еще есть возможность говорить, пока не накрыла очередная волна истерики. - Есть идея. Пойдем в мою мастерскую, - воодушевляется Пит, затем замечает мои колебания. – Поверь мне. Бесконечно долгий путь вниз по лестнице я вспоминаю, как дышать. Подступающие слезы душат, лица перед глазами все еще мелькают. А Пит терпеливо ждет, пока я успокоюсь, останавливается почти на каждой ступеньке, чтобы обнять меня. И если бы не это – очередной долг, который я не смогу вернуть – черта с два бы я вышла из дома в ближайшие дни. Когда мы все-таки приходим в небольшую комнатку, переделанную Питом под мастерскую, он сажает меня на маленький стульчик возле мольберта с чистыми листами бумаги и становится сзади. Вкладывает в мою руку карандаш, крепко сжимает мои плечи. - Напиши их имена, Китнисс. На одном листке – одно имя. Напиши всех, кого мы должны отпустить. - Тогда нам понадобится очень много бумаги, - предупреждаю я. – Но зачем это? - Ничего, мне несколько ящиков прислали. Каждый листок мы сложим вот так, - он берет пробный и несколькими сгибами превращает его в странную фигуру, напоминающую планолет, и определенно с крыльями. – А потом сожжем и развеем пепел с того холма, что ты показала недавно – с него еще видна Луговина. Недоверчиво фыркаю, но в голове всплывает недавнее «Поверь мне». Верю. Беру листок, аккуратно вывожу: «Прим». Смаргиваю одинокую слезинку. Потом беру один за другим новые листки и пишу, пишу, пишу... Папа, сестра, Рута, Цинна, Мэгз, Финник, Мадж, Дарий, Порция, Боггс, Мессалла, Джексон, Кастор... Кажется, имена никогда не закончатся. Вписываю всю семью Пита. Чувствую, как он еще сильнее сжимает мои плечи. Хмурю брови, отмечая, что вся боль куда-то делась – осталась только странная мрачная сосредоточенность. Как если бы я считала комья земли, падающие на крышку собственного гроба. Куча бумажек растет. Последняя. Ломаю карандаш от нажима, когда гневно дописываю: «Сойка-пересмешница». Вот так. Ее тоже пора отпустить. Когда последнюю горстку пепла уносит ветер, мы с Питом стоим, держась за руки, и смотрим на закат. Лети, Сойка, лети.