Больше, чем семья

Время идет и тащит нас за собой. Люди восстанавливают Двенадцатый дистрикт, мы с Питом помогаем по мере сил. От меня, правда, мало толку, не то, что от Пита – силы ему не занимать. Вот и помогает таскать бревна, доски, кирпичи, мешки с цементом, меня, когда кружится от краски голова. Незаменимый работник. Устав, я устраиваюсь на куче досок и украдкой наблюдаю за ним. Его уверенные движения, спокойная размеренность в работе вселяют в меня удивительную безмятежность. И непривычное чувство безопасности. Кстати, о безмятежности. Хеймитч тоже иногда приходит на стройку, хотя помощи от него не дождешься. Он только смеется над нами, когда Пит пытается всучить ему ведро с краской или молоток. Говорит, что не он ломал, не ему и строить. По этой логике работать в дистрикте должны в основном зомби, но Хеймитча это не волнует. Его работа – присматривать за нами, и, даже если кажется, что он справляется плохо, стоит вспомнить – это его заботами мы с Питом пережили две арены и революцию. Природа дистрикта тоже преображается. Луговина опять заросла травой, а у самого забора, подлатанного, но обесточенного, появилась целая лужайка одуванчиков. Я часто сижу там и смотрю на их пушистые макушки, не решаясь сорвать. Здесь мне часто составляет компанию Лютик. Он стал на удивление домашним, хотя раз в пару месяцев он исчезает на несколько дней и бродит по дистрикту, уходит в лес, будто все еще ищет что-то... Или кого-то. Следом за необычно жарким, будто впитавшим в себя огонь революции, летом приходит осень. Я продолжаю ходить в лес, в основном по выходным, но почти не охочусь – на ковре из сухих листьев шаги Пита надолго распугивают всю живность в округе. Переходим на рыбную диету. Снег в этом году выпадает рано, и стройка временно прекращается. Свободного времени появляется больше, и мы снова пишем нашу книгу. Мы уже не плачем при каждом воспоминании о потерянных близких. Пустоту в сердце при этом заполняем объятьями. Так и живем. Я заново учусь улыбаться. Долгое время я не могла заставить себя улыбнуться даже в мыслях. Только с возвращением Лютика мое лицо само скривилось в неестественном оскале, назвать который улыбкой можно было очень отдаленно. Я и раньше не была весельчаком и балагуром. С моим чувством юмора можно работать в похоронном бюро. После смерти отца я так замкнулась, что в школе кличка «Каменная Кит» не прицепилась ко мне только из-за дружбы с Гейлом. А уж после Голодных игр поводов для радости и вовсе поубавилось. Но Хеймитч утверждает, что я похожа на статую. Живые люди не должны быть похожи на статуи. Но нет, я – собственный мемориал. Вот, мол, была такая – Китнисс Эвердин. Выглядела приблизительно так, только более живой. Больше всех мне помогает Пит. Разумеется, он пытается меня и порадовать, и рассмешить, но дело не только в этом. Его все еще мучают приступы. Когда он судорожно хватается за спинку кресла, или за плиту, или за стол, или просто садится на корточки и обхватывает руками колени, я знаю – мне надо быть рядом. Я делаю его любимый чай – с лимоном, но без сахара – и жду. Когда Пит справляется, он выныривает из тумана страшных видений и первое, что видит – меня. Со стаканом чая и печеньем, я жду его в реальности. И он убеждается, что я не переродок, ведь разве может переродок поить тебя чаем с печеньем? Эта ответственность за Пита (и лучше не думать, что он наверняка справился бы и без меня) помогает мне держать себя в руках. Когда знаешь, что ты кому-то нужен, раскисать – преступление. Меня по-прежнему мучают кошмары – не думаю, что они вообще хоть когда-то исчезнут. Судя по Хеймитчу, я еще легко отделалась, могла и на алкоголь подсесть. Хотя, учитывая мою постоянную необходимость в обществе Пита, по части зависимости я все-таки обскакала своего ментора. Ну и конечно, по ночам Пит рядом со мной. Обнимает, успокаивает, а иногда с ним и вовсе не бывает страшных снов. Просто чудо-снотворное, а не парень. А поскольку большую часть дня он проводит со мной – на охоте, или учит готовить, или помогает писать книгу, или избавляет от ночных кошмаров, то естественно рано или поздно это нужно было сделать... - Пит, а не проще тебе переехать сюда? – мирно предлагаю я за завтраком, доедая сэндвич. Глаза Пита расширяются, он пытается что-то сказать, но давится куском яичницы, кашляет, с трудом проталкивает в себя злополучный желток и мелкими глотками пьет апельсиновый сок, от чего закашливается снова. Я спокойно отхлебываю горячий мятный чай, жду. - Сюда, то есть к тебе? – неуверенно уточняет Пит слегка охрипшим голосом. Прекрасно. Конечно же, я десять минут ждала именно этой фразы. - Именно. Мастерскую можно и тут устроить, комнат много. Все равно ты почти все время здесь, - терпеливо объясняю я. И почему в глазах Пита столько недоверия? И что он увидел в моем предложении, кроме способа сэкономить его время?.. - Китнисс, я знаю, мы много времени проводим вместе, но ведь ты предлагаешь... жить вместе? Ты... настолько мне доверяешь? – заикается Пит. Теперь я медлю с ответом. Попросту пытаюсь смягчить слова. В конце концов, выдавливаю хмурое: - Ты дурак? После всего, через что мы прошли вместе, ты сомневаешься в моем доверии? - Да, я дурак. Но ты ведь понимаешь, что у меня все еще бывают приступы? Что я... боюсь... навредить тебе... И, если мы все время будем рядом, то... мне будет... еще сложнее держать себя в руках... Отмахиваюсь от мыслей о приступах. Переживем. Меня беспокоит другое. Питу сложно держать себя в руках? Вспоминаю слова Гейла, когда мы были во Втором. Он напомнил мне, как миротворец Дарий просил меня продать ему кролика за поцелуй. — Дарий просто шутил, — говорю я. — Скорее всего. Хотя если бы и не шутил, ты догадалась бы об этом последней. Взять хотя бы Пита. Или меня... Очевидно, он назвал меня абсолютной тупицей по части человеческих отношений. И если это правда, а это правда, то насколько я была слепа все это время? Теряясь в собственных ощущениях, что я пропустила в чувствах Пита? Чувствует ли он тот же голод, что и я? Желает ли большего, когда, утешая, целует? Пит видит, что я напряглась, и пытается что-то сказать, но я накрываю его рот ладонью. Задумчиво смотрю в его глаза, пытаясь прочитать в них свою правоту. Вижу любовь, нежность, и еще что-то, чему я еще не знаю ни названия, ни объяснения. Но, понимая, как важно сейчас каждое сказанное мной слово, убираю руку с его губ, отхожу на шаг назад и медленно, почти по слогам, произношу: - Пит Мелларк, я хочу, чтобы мы жили вместе.

***

Первое совместное утро совсем не такое, как все предыдущие. Теперь мы вместе по-настоящему. Вчера мы допоздна перетаскивали вещи Пита в мой дом, то есть, теперь уже наш дом, стараясь не встречаться глазами. Вечером он спросил, уверена ли я в том, что так и надо? Наверное, впервые в жизни я поняла, о чем меня спрашивает парень. А ночью, потянувшись за привычным поцелуем, я услышала робкое и почти умоляющее: - Ты любишь меня. Правда или ложь? И не могло быть никаких колебаний, когда я ответила: - Правда. И того, что происходило после, я не могла себе представить. Не могла даже подумать, что возможно такое единение, такая безрассудная потребность исчезнуть, раствориться в любимом человеке. Не могла поверить, что смогу вот так просто и уверенно улыбаться в ответ на невероятную улыбку моего мальчика с хлебом. Да, первое совместное утро совсем другое. Более солнечное, более... счастливое. Когда я открываю глаза, я встречаю полный любви взгляд Пита. Он счастлив. А значит, когда-нибудь смогу быть счастлива и я. Спасибо, Пит. Знаю, ты научишь меня смеяться.