Больше, чем семья

«Кис-кис... Кискисс... Китнисс...» Шепот зовет меня издалека, превращаясь из голоса Гейла в голос Пита, а перед глазами все еще кружатся разноцветные мушки. Приходя в себя, понимаю, что упала в обморок, как семилетняя девочка. Но почему? Не могу вспомнить... - Китнисс, наконец-то! – Пит целует меня в лоб, стоя на коленях перед диваном. Сам диван почему-то заняла я, укрытая пледом, с чувством слабости во всем теле. - Пит, что... – только я собираюсь спросить, что случилось, как в ушах начинает шуметь, а в мозгах – проясняться. И я вспоминаю все, что сообщил нам Плутарх – о повстанческом движении, о попытке захвата Пятого, об аварии на железнодорожных путях... Перед глазами встает образ Боффина, отложившийся в памяти после нашего прощания на вокзале – уже не такой бледный, как сразу после приезда в Двенадцатый, но такой же худой и высокий, он добродушно ерошит волосы Дельфа, застенчиво улыбается, указательным пальцем поправляет свои огромные очки. Таким я видела его в последний раз, не думая, что больше и не увижу. Остальные парни живы... Но живы ли? Сколько прошло времени после аварии? Оказали ли им всю необходимую помощь? Расти ждут дома жена Элиза и дочка Джасти – он так много рассказывал о них. Рэй вез травяные сборы для своей больной матери. Сообщили ли ей уже? Она ведь даже не сможет сама приехать навестить сына. А Фил и... И Гейл. Сложно думать о них, а я все таки думаю. Перебираю воспоминания о наших совместных ужинах, прогулках в лес, играх с Дельфом... Смакую каждую каплю отчаяния. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем Пит решает со мной заговорить. - Китнисс, нам нельзя думать плохо. Они наверняка живы, просто находятся в плену. - Да, конечно, даже понятно, почему именно они, - отвечаю я, встряхивая головой, чтобы разложить по полочкам собственные мысли. – Гейл – он ведь один из самых известных участников нового восстания, а Фил был в отряде мятежников Второго дистрикта. Помнишь, он рассказывал? Тогда, во время штурма Орешка, его даже контузило, и улыбался он всегда одним уголком рта, потому что правая половина лица его плохо слушалась... - Улыбается, Китнисс, улыбается, - поправляет Пит. – Не говори о них в прошедшем времени, их обязательно спасут. - Конечно, - соглашаюсь я, хотя слабо в это верю. Но верить надо. Вдруг вспоминаю, что не я одна могу горевать. – А Хеймитч, Энни и Джоанна? Им сообщили? - Пока нет. Да и нам не должны были, просто Плутарх всегда о нас помнит. Киваю, с благодарностью думая о бывшем распорядителе Игр и нынешнем министре связи – вроде бы мы больше ничем друг другу не обязаны, но общее прошлое связало нас довольно крепко. Вспоминаю слова Пита во время их разговора – кажется, он говорил, что мы приедем. - Пит, ты обещал приехать в Пятый? - Я подумал, что ты захочешь навестить парней в госпитале, - оправдывается он. - Да, ты прав. Тогда нужно сказать остальным и собираться. Скажи старику, а к Джо я зайду сама. Мой муж понимающе кивает – это будет непростой разговор... Когда я захожу в комнату Джоанны, она сидит на подоконнике и напряженно вглядывается в ночной лес. - Привет, - хрипло начинаю я. - Пожар? – нехотя поворачивается Джоанна. Так и есть, нечасто я вторгаюсь в ее личное пространство. - Взрыв, - уточняю я. Сюсюкать с ней не собираюсь, девочка взрослая. По крайней мере, я так думаю... Через час, сидя на кровати с плачущей Джоанной на коленях, я жалею о своем решении самой ей все рассказать. Все видели, какие особенные отношения складываются у них с Филбертом, но, кажется, только мы с Питом понимали, на что это похоже для нее. Понимали, чего она боится. И сейчас немногие поняли бы, что расстроилась она вовсе не потому, что сама хотела отпинать Фила, а сволочи-повстанцы ее опередили. И еще одна вещь абсолютно очевидна. - Китнисс, я еду в Пятый вместе с вами, - да, вот эта вещь. - Я не сомневалась, только сначала перестань рыдать и умойся. Джоанна, все еще всхлипывая, идет в ванную. Я терпеливо жду ее возвращения, решаю заодно помочь ей собрать вещи. Достаю из ящиков одежду, складываю в аккуратную стопку. На дне ящика с футболками нахожу небольшой шар из марли, набитый хвойными иголками. Я прекрасно помню, откуда у нее этот шар. - Его тоже положи, - хмуро бросает Джоанна у меня из-за спины. Не слышала, как она подошла. – С тех пор личных вещей у меня не особо прибавилось. - Напоминает о доме, значит? – интересуюсь я. - Иди к черту, Сойка, - вздыхает Джоанна. – Мой дом здесь, а это – память о моей личной революции. Той самой, когда я лежала на больничной койке и растила волосы, пока ты подыхала в Капитолии. - Только не говори, что чувствуешь вину. - Скорее досаду. Так хотела лично вгрызаться в глотку Сноу... А оказалось, что не он – наш главный злодей. Вот и сейчас беда пришла, откуда не ждали. А ждать следовало. Осторожно кладу руку ей на плечо, смотрю прямо в глаза. - Не мучай себя прошлым, оно у всех нас паршивое. Лучше подумай, чем мы сможем помочь сейчас. Джоанна невесело усмехается. - Мне нелегко это говорить, но ты права.

***

Мы приезжаем в Пятый к обеду следующего дня, спасибо скоростным поездам. Энни осталась дома, с Дельфом, но собрала в дорогу продукты и одежду для пострадавших. Мы с Питом запаслись медикаментами – у нас этого добра навалом, и в госпитале лишним не будет. Хеймитч сразу с поезда направляется в дом мэра дистрикта, где сейчас собралась команда из Капитолия. Говорят, там куча незнакомых нам министров и их помощников обсуждают тактику и стратегию. Плевать на высокие материи, я лучше с людьми поговорю. В госпитале нас встречают радушно, меня по-прежнему называют Сойкой-пересмешницей и с готовностью рассказывают о взрыве. Кажется, никто не помнит, как я убила Койн, как меня судили и отправили отбывать наказание в Двенадцатый, зато все помнят, как мы с Питом собирались пожениться, и теперь от души поздравляют с долгожданной семейной жизнью. Сажусь у постели маленькой девочки – как многие непослушные дети, она играла рядом с железной дорогой во время взрыва. Она тянется ко мне забинтованными руками, шепчет «Как настоящая!» и засыпает. Ее мать объясняет мне, что в учебнике по истории революции есть мое фото, а Салли – так зовут девочку – вырезала его и вставила в рамку, всем рассказывая, что обязательно научится стрелять из лука и будет похожей на Сойку-пересмешницу. «Не лучшие мечты для маленькой девочки» - грустно замечаю я, уходя. Перед глазами встает картина из другого госпиталя. Когда-то в Восьмом люди также тянулись ко мне, говорили, что я дала им надежду... А потом погибли во время бомбежки. Почти на моих глазах. Правда, здесь, в Пятом, обстановка более обнадеживающая – коек хватает, бинтов и лекарств – тоже. Поворачиваюсь к Питу, тихонько ступающему следом за мной. Лицо у него побледнело, но он держится. - Ты в порядке? - В полном, - уверяет Пит. Я-то знаю, что он бессовестно врет. Лишь бы приступ не случился. Наконец, добираемся до Расти и Рэйвена. Они лежат на соседних койках, оба уже в сознании. Головы у них забинтованы, но непослушные рыжие пряди Расти кое-где выглядывают. У Рэя забинтован левый глаз. Когда он достает руку из-под одеяла, чтобы помахать нам, я вижу, что у него оторвана кисть. - Эй, Мелларки! – улыбается Расти. – Рад вас видеть. Только что о вас говорили, скажи им, Рэй. - Да, как раз вспоминали твои яблочные пироги, Пит, - подтверждает он. - Ну, как вы? – присаживаясь в ногах Расти, тихо спрашиваю я. - Как видишь, живы, - замечает он. – Я был в хвосте поезда, так что легко отделался. Рэю досталось сильнее. Ничего, дружище, подумаешь – стал чуточку меньше! Ты все равно худеть собирался, - в этом весь Расти, шутит, как бы плохо не обстояли дела. – А вот Боффин... Голос парня срывается, и он замолкает. Вместо него продолжает Рэй: - Боффин хотел что-то узнать у машиниста. Сказал, что спросит и сразу вернется. Не вернулся... Какое-то время сидим в тишине. Первым снова заговаривает Расти: - А Фил и Гейл были на задней площадке – той, что открытая. Их могло выбросить с нее от первого же толчка. Думаю, они не сильно пострадали. Но их наверняка схватили повстанцы. Повстанцы... Такое хорошее слово испоганили. Раньше же это значило почти то же, что и герои, а сейчас... - Кстати, о героях, - перебивает Рэй. – У нас тут все говорят, что вы собираетесь участвовать в спасательной операции. Смотрю на Пита, замечаю, как еще больше побледнело его лицо. Понимаю, что он беспокоится не за себя, а за меня – как всегда. Понимаю, что надо взвесить все «за» и «против», обдумать те самые ненавистные тактику и стратегию, посоветоваться, посовещаться. Понимаю так же, что это всего лишь слухи, и нам-то пока ничего не предлагали, тем более лезть в самое пекло при отсутствии боевой подготовки. Все понимаю. И, не думая, выпаливаю: - Так и есть. Мы будем участвовать.