Больше, чем семья

- Китнисс, я так рада, что с тобой все в порядке! – только приподнявшись на локтях, я повержена обратно на койку маминой эмоциональностью. Сколько же мы не виделись? С моей свадьбы, кажется... Пять лет. Удивленно отмечаю про себя, что очень по ней скучала. - Да, мама, все хорошо. - Миссис Эвердин, - не до конца еще проснувшийся Пит потирает сонно-небесные глаза. – Вы к нам погостить? - К вам? – улыбается мама. – С каких это пор Пятый дистрикт стал вашим? - Не придирайтесь, миссис Эвердин, он похоже контуженный, - громко просыпается Гейл. На защиту моего мужа, только открыв глаза, с лету бросается Джоанна: - Молчал бы лучше, Хоторн, этот контуженный тебе жизнь спасал, пока ты со своей героической внешностью сидел в плену у чинушей, как маленькая девочка! Сразу с двух коек слышатся приглушенные смешки – кажется, проснулась вся палата. - Вижу, у вас тут весело, - улыбается мама. - Да уж, не соскучишься, - соглашаюсь я. – То семейные ужины, то спасательные операции. А если серьезно, какими судьбами? Разве ты работаешь в Пятом? Мама присаживается на самый краешек койки, устало вздыхает: - Я попросилась сюда сразу после взрыва, с волонтерами. А когда узнала список пострадавших и пленных, сразу поняла, что найду здесь тебя. Ну ладно, - мама протирает руки спиртовыми салфетками. - Начнем осмотр? Мы с Джоанной спешим покинуть палату. Пусть мужчины отдуваются, мы и так здоровые. Разговаривать не хочется, да и не нужно. Смотрим в одну точку минут пятнадцать, пока длится осмотр, и думаем, похоже, об одном и том же. И раз уж я сегодня призналась себе в том, что скучала по маме, самое время признать еще один неприятный факт. Мы с Джоанной очень сблизились. Мы даже стали практически подругами, насколько это слово вообще применимо к нам обеим. Поэтому и слова не нужны – она и так все понимает. И я понимаю. Облегчение после удачной операции, радость от воссоединения с близкими, тоску по навсегда ушедшим. Легкое, как комок больничной ваты, чувство дружеской поддержки. Почувствовав вдруг потребность что-то сказать, смотрю на Джоанну – в тот же момент и она поднимает глаза. Не сговариваясь, в один шепот, чтобы никто не услышал, чтобы никому потом не признаться – одно слово за все: - Спасибо... Из палаты выходит мама, она снова улыбается: - Чудесные, здоровые ребята. Скоро всех выпишем, только Рэя и Расти еще надо подержать. - А ты не знаешь, как там Себастьян? Тот, что был ранен в бедро? - интересуюсь я. - Командир группы? С ним все нормально, его прооперировал начальник госпиталя лично. А про Пита ты спросить не хочешь? - А что с ним? – тревожно спрашиваю я. – Разве он в палате не за компанию? Он ведь был здоров, он же не... - Китнисс, Китнисс, подожди, - перебивает мама. – Извини, что напугала тебя. Все хорошо с твоим мужем, просто ушиб... Как бы тебе сказать помягче... В общем, пока с супружеским долгом не торопитесь, недельку-другую, пока гематома сойдет. - Миссис Эвердин, - полусмех-полустон от Джоанны. – Как же вы так-то, при всех... Ему же теперь Хоторн спокойной жизни не даст... - Я что, враг своему зятю? – смеется мама. – Никто ни о чем не знает, это доктор Грейсон просил тихонечко передать Китнисс. Вот, выполняю. - Ну спасибо, - бурчу я и кошусь на Джоанну. – Можно было и на ушко шепнуть – Пит не единственный, кому могут не дать спокойной жизни.

***

Проходит неделя, прежде чем нам удается распрощаться с Пятым дистриктом. Местные власти приглашают нас на торжественные вечера, чему несказанно радуется Хеймитч. По части вечеринок он просто орел – улетает только так, особенно с фирменного самогона. За участие в спасательной операции он нас давно простил, да и на Пита теперь обижаться не может (информация о боевом ранении каким-то образом – даже догадываюсь, каким именно – дошла до ментора, и «на калек не обижаются»). А я попала под амнистию как жена героя, «подставившего под вражеский огонь самое дорогое, чтобы прикрыть товарищей». Да и пусть себе шутит, должна же быть хоть какая-то радость в жизни стареющего алкоголика. Джоанна и Филберт не теряют времени даром, появляясь на людях редко и исключительно вдвоем. К Расти приезжают жена и дочь, до Рэя все же добирается мать. Они останутся в Пятом на какое-то время, пока Рэй учится работать протезом. Да и симпатичная медсестра Маргарет, явно положившая на него глаз, неплохой повод подробнее изучить местные достопримечательности. Суд над разбойниками, растоптавшими честь слова «повстанец», будет идти в Капитолии, но уже здесь их хорошенько допрашивают. Мы с Питом присутствуем на каждом допросе как дополнительные аргументы – Пит с его красноречием и я с натянутой тетивой. Результат впечатляющий, хотя я с трудом сдерживаюсь, чтобы не пустить стрелу в каждую из этих продажных шавок старого Капитолия. За Боффина. Печальным событием, плеснувшим темной краски на холст наших воспоминаний, стали его похороны. Везти его домой смысла не было, ведь не осталось ничего – ни тела, ни дома. Он лишился всей своей семьи во время революции. Как же дорого она нам обошлась, и как долго еще ее последствия будут рушить трудную видимость порядка нашей жизни?.. Но ведь жизнь продолжается. Ловлю себя на мысли, что твержу эту фразу снова и снова последние семь лет. И все же, пока рядом со мной Пит, надежда на лучшее не кажется сумасшествием. Каждый день после участия в допросе мы прогуливаемся по зеленой аллее напротив Дома правосудия, держимся за руки и молчим. Долго молчим, пока не избавляемся от глумливого чувства омерзения. Только тогда мы смотрим друг другу в глаза, все еще молча, и снова и снова находим причину жить дальше. В последний момент приглашение погостить принимает мама, и состав отбывающих в Двенадцатый таков. Мама, Джоанна и счастливый до одури Фил (возможно, последствие сотрясения, а может и чего другого), мы с Питом и брыкавшийся до последнего Хеймитч с двумя ящиками полюбившегося местного «нектара». Гейл весь извелся, но поехать с нами он не может – ему необходимо доложить о проделанной в шахтах работе. Прощаясь, он смущенно шепчет мне скупое «спасибо, Кискисс» и крепко пожимает руку Пита. Плутарх обещает держать нас в курсе событий по делу повстанческой организации и сообщить, если понадобится наша помощь. Наконец Пятый дистрикт остается позади, жаль только, нельзя также оставить ненужные воспоминания. Долго смотрю в заднее окно поезда – туда, где давно скрылся из виду холмик земли и скромное каменное надгробие.