Больше, чем семья

И все вернулось на круги своя. Тихие семейные вечера, иногда не такие тихие, как хотелось бы, полились тягучей патокой бесконечного счастья. Порой в ее приторно-луговинном запахе чудились нотки горечи, и тогда выжившим героям приходилось напоминать себе, что такова цена их жизни – воспоминания об ускользнувших возможностях и ушедших близких. А запах счастья для каждого был свой. К примеру, для Китнисс это были запахи свежего хлеба, корицы и укропа на руках мужа, запахи букетов из одуванчиков и краски на свежем холсте. Для Пита же он состоял из нежных лимонных ноток горячего чая в резком духе охотничьей куртки, да в запахе прелых листьев осеннего леса. Для Хеймитча счастье по-прежнему пахло спиртным, но теперь туда добавились брызги детского смеха – о, Хеймитч узнал, каким заманчиво-благоухающим может быть детский смех – и свежесть убранного дома. Для Джоанны запах счастья сложился из хвойного аромата марлевых воспоминаний да белокурого запаха влюбленности. Тем же счастьем задышал и Филберт, добавив к своей симфонии едва заметные строчки надежды. Миссис Эвердин определила свой запах счастья в улыбке дочери – а она давно знала запах детской улыбки, хоть и забыла однажды. Для Энни счастье пахло бронзовыми волосами сына и морским бризом, незаметным в воздухе горного дистрикта никому, кроме нее. Подрастающие малыши Дельф и Томми чувствовали счастье во всем, что их окружало, и, сами того не зная, учили этому других. А где-то далеко отсюда, в душных кабинетах Второго дистрикта, Гейл вдыхал свой запах счастья из конверта с подписью «от Кискисс». И снова Двенадцатый дистрикт. Закрыть глаза, представить цветущую Луговину, залитую густыми чернилами безлунной ночи. На траве лежат двое – мужчина и женщина. Руки сцеплены, взгляды тоже. Над ними танцуют звезды, забегая отдохнуть в тень рваного облака. Внутри – сердца, слаженно выстукивают звездную мелодию. Она поднимает руку, прямую, как стрела, показывает созвездия. Он не отстает, но его рука скорее похожа на кисть художника – вот он сбрызнул ночное небо легким взмахом пальцев, и звезды, кажется, засияли еще ярче. Или так показалось Китнисс. Знакомая картина – двое в ночи. Картина, которую не устает писать любовь, каждый раз разная. Чтобы мир мог увидеть эту, прошло много кровавых лет, и не меньше лет восстановления. А эта ночь, одна из ночей пятнадцатого года после революции, пахла любовью и привычными словами семейной гармонии. - Ты любишь меня. Правда или ложь? - Правда... И новые, непривычные ароматы – робкая, несмелая надежда. - Ты станешь матерью нашего ребенка. Правда или ложь? - Правда, Пит. Правда. Девяносто третий год от первого восстания тринадцати дистриктов. Пятнадцатый год от Нового восстания и возрождения Панема. Пятнадцатое лето мирной жизни. Пятнадцатый год без Голодных игр. Двенадцатый год счастливого замужества. Четвертый год без приступов Пита. Первый год без моих ночных кошмаров. Знакомая считалочка, старые игры, новые дни по старой колее привычек и воспоминаний. Но это лето совсем другое. Что-то новое, необычное в воздухе. Запах перемен, сперва принятый за дымные вести лесного пожара. Началось это два месяца назад, когда пришла ранняя и необычно теплая весна. Сухие ветки, забытые в лесу костры – и вот уже все жители дистрикта задыхаются от гари, выходят на борьбу с огнем. Бедствия сплачивают народ, говорит Хеймитч между приступами жесткого кашля, но век бы нам не видеть подобных сплочений. Цена великовата. Сгорело много, огонь перекинулся и на постройки дистрикта. И снова мы работаем сообща, плечом к плечу – тушим, восстанавливаем, строим. Я не отхожу от Пита – как всегда в неспокойное время возвращается страх его потерять, пусть даже просто упустить из виду. Но, несмотря на новые тревоги, никаких кошмаров у меня, никаких приступов у него. Воспринимаем долгожданное освобождение от зачерствелых страхов как очередную победу, хотя и опасаемся поверить в ее безоговорочность. А в работе уходят все опасения, и мы трудимся почти без перерывов. Когда огонь окончательно потушен, помогаем жителям восстанавливать их дома, как строились все вместе весной всеобщего возрождения. Дельф стал совсем взрослый, помогает на стройке после школы. Приходя на наш с Питом участок, бежит к нам совсем как в детстве, хотя по росту почти обогнал меня. Пит по-отцовски треплет его волосы, дает советы, выслушивает, если нужно. А я смотрю на них, привычно размышляя, каким замечательным отцом был бы мой муж. И вот она, та самая перемена, которую так долго ждал во мне Пит, ловил в каждом взгляде, не переставая надеяться. Кажется, я готова стать мамой...