Зимородок

Когда зимородок вернётся В заводь холодным рассветом, Тростник на ветру качнётся, Но может быть в знак привета. Один он на всём белом свете, Один и в жару, и в морозы. Он знает, что это не ветер у глаз твоих выпросил слёзы. В тепле тростниковой свирели Холодное утро оттает. Тепла в её маленьком теле На целую реку хватает. Ты ждать его долго будешь. Он птица - зачем ему броды? Он знает, кого ты любишь, Он знает, кто твой зимородок. Над стыком воды и пыли, Над срезом боли и тайны, Любви в его маленьких крыльях Так много, что он летает. Когда зимородок вернётся В заводь холодным рассветом, Тростник на ветру качнётся, Но может быть в знак привета.* Эрик сидел на заднем сиденье подержанного «Рено», купленного матерью почти год назад. Дашка притулилась рядом и активно изображала из себя светскую даму двенадцати лет, возвращавшуюся из изгнания пред светлые королевские очи. Найда же, обожавшая ездить в машине, гордо восседала на переднем пассажирском сиденье. За два прошедших года Город мало изменился, а может, Эрик просто этих изменений не замечал. Он соскучился по Городу, но одновременно с желанием увидеться со старыми одноклассниками, с Янкой, возвращалось глубоко в душе похороненное беспокойство. Именно беспокойство. Эрик переболел своим отчаянием, своим страхом, своей болью. Жизнь в деревне Котьково была совсем нелёгкой – очень трудно для городского мальчика научиться растапливать печь, готовить еду на маленькой газовой плитке со сменными баллонами, колоть дрова и возить воду в большой алюминиевой фляге на колёсиках; а зимой утро часто начиналось с того, что приходилось откапываться, чтобы открыть дверь и выбраться наружу – зимы в Котьково были снежные. Плюс школа, учителя в которой требовали не меньше, чем в Городе, а может и больше. В классах было не так много народу – в самом большом пятнадцать, в самом маленьком – шесть, так что каждый был на виду. Плюс ещё активная общественная жизнь, в которую волей-неволей втягивали всех – выбора, как в Городе, не было, так что для школьных вечеров все по очереди учили стихи, разучивали сценки и мастерили костюмы из чего Бог пошлёт, а ещё ездили на всякие конкурсы в ближайший районный центр Буянов. У школы был даже свой автобус – ярко-жёлтая, натужно пыхтящая и стонущая жертва отечественного автопрома с чёрной, хорошо заметной надписью на выпуклом боку «Дети ***ской области». В нём ездили в райцентр, в нём порой отправлялись на экскурсии, в поездки и просто на природу. Автобус водил муж одной из учительниц, вышедший на пенсию, но живости характера не утративший. Так жизнь била ключом, времени на страдания и самокопания было совсем немного, и Эрик с удивлением отметил где-то через полгода, что уже, собственно… не очень болит. Да и вся неприятная история, произошедшая с ним, припоминалась с омерзением, но без прежнего отчаяния и ощущения того, что его с ног до головы вываляли в грязи. Всё-таки психика подростков достаточно пластична, да и смена обстановки сыграла свою роль. Жизнь в Котькове была простой и обычной, но именно это и помогло Эрику оправиться от произошедшего с ним. В его классе было всего девять человек. Двое откровенно пинали балду и переползали из класса в класс с еле живыми тройками, ещё двое просто слишком были заняты дома, их семьи числись неблагополучными, и уделять положенного внимания учёбе ребята просто не могли, зато остальные четверо очень хотели закончить школу с как можно более высокими оценками и уехать учиться не в Буянов – в промышленный колледж или литейный техникум – а в Город и поступить там в институт. Эрик тоже старался учиться как можно лучше, понимая, что здесь они все временно, и что мать всё равно захочет вернуться в Город. Так что девятый класс с его ГИА, да и десятый тоже, Эрик закончил почти на «отлично». Дашке, как ни странно, в Котькове тоже нравилось, она обзавелась ордой новых подруг, которые частенько приходили в гости. Дом, оставшийся от покойной Клавдии, был большой и, несмотря на солидный возраст, крепкий и тёплый, к нему прилагались баня и летний душ, а так же неслабых размеров участок. Правда, Анжела огородом заниматься не собиралась – сажала только цветы и несколько грядок овощей и зелени, а всем остальным позволила пользоваться соседу-фермеру, за что тот отваливал осенью несколько мешков картошки. В общем, на жизнь хватало. Зарплата у Анжелы была, конечно, на порядок ниже, чем в Городе, но благодарные пациенты частенько тащили врачу молоко, овощи, мёд (в деревне несколько человек держали пчёл) и прочие дары природы. Анжела, само собой, отказывалась, но тогда дары стали просто возникать на крыльце ранним утром. Пришлось смириться. Да и по правде сказать, зубы местного населения, похоже, никто не лечил со времён монголо-татарского ига. Случаи попадались сложнейшие, а поскольку Анжела умела не только лечить зубы, но была и неплохим протезистом, то где-то через год большинство котьковских жителей щеголяло почти голливудскими улыбками. Начальство амбулатории было готово носить ценного специалиста на руках, и весть о том, что Анжела собирается возвращаться в Город, повергла его в нешуточный траур. Но Анжела была непреклонна. За лето залечила зубы всем оставшимся местным и сдала дела вновь прибывшей выпускнице Городского медицинского института. Она добилась своего – слухи об Эрике, если они и начали когда-то ходить, улеглись, развод с Михаилом был оформлен по всем правилам, Эрик оправился от перенесённого потрясения, Дашка подросла и поумнела, теперь можно было и вернуться. Тем более, что руководство стоматологической поликлиники готово было её взять на старое место. Городскую квартиру Анжелы Славка два года сдавал и аккуратно оплачивал коммунальные услуги, а разницу по просьбе сестры клал на счёт в банке. Сумма, конечно, скопилась не ахти какая, но тоже приятно радовала глаз. Что же касается Михаила, то после развода он очень быстро вступил в новый брак с длинноногой красоткой Леночкой, но что-то там у них не задалось, последовал новый развод, а потом Михаил продал свой бизнес и уехал из Города в неизвестном направлении. Алиментов за эти два года он не заплатил ни копейки, и хотя на суде спорил до хрипоты, требуя, чтобы Дашу отдали ему, суд с этим не согласился. Тогда оскорбленный в лучших чувствах настоящий мужчина перестал звонить бывшей семье. Если честно, Анжеле и Эрику это было уже вполне параллельно, а вот Дашка переживала и плакала. Потом, правда, успокоилась. Хотя, возможно, предательство отца ударило по ней больнее, чем казалось. Оставалось только надеяться, что время залечило и эту рану. Машина остановилась у родного, почти забытого за эти два года, дома. Во дворе почти ничего не изменилось, только блестели яркой краской новенькие качели и горки на детской площадке, а так… словно бы и не уезжали. По прежнему сидели на лавочке всё те же бабушки-пенсионерки, по прежнему бродила с котом на поводке пенсионерка Козлова, по прежнему носилась по двору, радуясь последним неделям каникул, мелкота. Анжела распахнула дверцу, выпуская Найду, Эрик с Дашкой тоже выбрались наружу из нагретого солнцем машинного нутра, жара стояла сильная, никакой климат-контроль не помогал, и мальчик, оглядевшись, увидел выходившую из подъезда Янку с Малышом. Янка выросла и похорошела, Малыш заматерел ещё больше, но Эрика и Найду признал безоговорочно и тихо гавкнул, привлекая внимание хозяйки. Янка заметила Эрика, подбежала, повисла на шее, и Эрик почувствовал, как тугой ком в горле, незаметно возникший, едва они въехали в Город начинает рассасываться. *** Юра возвращался домой с работы. Раннее утро было ещё прохладным, дневная давящая жара должна была наступить только часа через два, и это Юра находил одним из немногих плюсов своей ночной работы. Другим плюсом были деньги. Деньги, позволявшие оплачивать квартиру, сиделок и лекарства. Конечно, стоило Юре только обратиться к Хану, и с деньгами у него проблем не было бы вообще, но обратиться к Хану – значило вернуться к нему. А к этому Юра был не готов, тем более что Хан очень хотел, чтобы Юрий оставил всё и уехал с ним. Уехал и провёл остаток жизни в том песчано-солнечно-морском раю, где теперь обретался Хан. Но Юра знал, что сделает это только в том случае, когда будет край… действительно край… Ведь остаться с Ханом – значило безоговорочно признать себя его вещью. Игрушкой. Послушной куклой, не имеющей права голоса и нуждающейся в Хозяине. Юра так не хотел, как ни ломал его Хан – порой мягко, порой жёстко. А теперешняя Юрина жизнь, несмотря на всю тяжесть и беспросветность, была его личным выбором. И пусть Хан называл его идиотом и глупцом, но Юра дал себе слово, что никогда в жизни больше не совершит предательства. Только не это. Не снова. По пути домой Юрий зашёл в супермаркет, купил помимо всего прочего две упаковки памперсов для взрослых, вздохнув при этом. Это великое изобретение пробивало изрядную брешь в его не самом богатом бюджете, но без этого было… никак. Подумав ещё, парень бросил к остальным покупкам пару ежевичных йогуртов – всё-таки сегодня он неплохо заработал. Но ещё нужно рассчитаться с ночной сиделкой, так что шиковать не стоит. Хорошо, что сегодняшней ночью он не работает – нужно выспаться – тёмные круги под глазами нравятся далеко не всем. Открыв дверь своим ключом, Юра вошёл в маленькую прихожую. Тотчас навстречу ему выскользнула Карина – ночная сиделка. - Как он? – тихо спросил Юра. - Еле заснул сегодня, - вздохнула девушка, - всю ночь беспокоился. Никак не угомонить было. Сейчас спит пока. - Хорошо. Успею кашу сварить, - отозвался Юрий и протянул Карине деньги, - вот, возьми. - Спасибо. Очень кстати, - отозвалась девушка, - сегодня как обычно? - Да. Мне нужно выспаться, - ответил Юрий. - Почему ты его в пансионат не отдашь? – спросила девушка, - деньги чуть больше, но так бы тебе и отдохнуть удавалось, и заработать побольше. - Пробовал, - вздохнул Юра, - он там умирать начинает. А я так не могу. - Ладно, - кивнула Карина, - жираф большой, ему видней. Загонишь ты себя… - Сегодня, как обычно, - тихо сказал Юра. Он терпеть не мог, когда его начинали жалеть. Карина кивнула и исчезла за дверью. Юра же отправился на кухню – загружать холодильник и варить кашу. А когда через полчаса раздалось громкое требовательное: «Ааааа…», у него всё уже было готово. - Проголодался? – весело спросил Юрий, входя в спальню брата. - Ыыыыы… - ответил Сашка и заулыбался. *Стихи Олега Шмакова.