Зимородок

После того, как дядя Валера качественно поиздевался над Эриком во второй раз, мальчик сумел как-то притерпеться к боли во всём теле, особенно мучительно тянуло ягодицы и пах, и заснуть. Но, даже засыпая, точнее впадая в забытье, мальчик думал о том, что есть же на свете такое место, где ему не будет больно, где никто больше не будет издеваться над ним и насиловать его беспомощное тело, где нет ни страха, ни отчаяния, ни угроз. И когда ему приснился чудесный сон – сон с цветущим зелёным лугом, над которым порхали разноцветные бабочки, лугом, где было ясно и спокойно, где светило ласковое солнце, а самому Эрику было не больше пяти-шести лет, мальчик просто не захотел просыпаться. Нет, какая-то его часть продолжала осознавать окружающее и помнила и про подвал, и про дядю Валеру, но… Но Эрика больше это не волновало. Большая его часть была там – на солнечном ярком лугу, беззаботным мальчиком, который ловит огромных ярких бабочек. И было не страшно. И ничего не болело. Ему что-то говорили, спрашивали, предлагали поесть – Эрик лишь мотал головой, ясно улыбался и продолжал рассказывать про бабочек и ловить их. Охрана была в растерянности – мальчишка явно спятил, да ещё и хозяин на связь не выходил, а звонить ему наученные горьким опытом холуи не решались – подумаешь, мальчишка умом тронулся. Трахать ведь и чокнутого можно, может, хозяину так ещё интереснее будет. Но когда прошло три дня, а от хозяина не было ни слуху, ни духу, охрана и обслуга виллы начали беспокоиться всерьёз, мысленно проклиная беспечность хозяина. Мальчишка продолжал отказываться от еды, только пару раз удалось его накормить, и то с трудом, а предъявлять хозяину труп пока ещё не наскучившей игрушки обслуга не хотела. Забегая вперед, стоит отметить, что зря они ругали дядю Валеру. Не мог хозяин никому позвонить, ибо лежал в то время в тюремной больнице с серьёзным сотрясением мозга, которое получил от руки одного довольно-таки шустрого мальчишки, отомстившего мучителю за всех остальных жертв. Неудачно он на этот раз слетал в Россию. Странное заведение, именующееся школой закрытого типа «Сияние», в котором он имел привычку предаваться греховным утехам, накрыли, и хозяина арестовали в самый пикантный момент – в комнате с несовершеннолетним мальчиком. Улики были налицо, полицейские на сей раз попались из тех, кого не купишь, отмазаться не удалось, вот и пролёживал койку дядя Валера не в лучшей частной клинике, а в тюремной больнице, и лица у зэков из обслуги были… задумчивые. Очень не по-хорошему задумчивые. А ещё готовились вылететь на Кипр силы добра и правопорядка, так что Хан опередил их всего на какие-то сутки-двое. Но это были важные сутки. Если бы не внезапно проснувшаяся в Хане совесть, Эрик вполне мог бы умереть. Или соскользнуть в безумие навсегда. Но Эрик ощутил рядом с Ханом странное чувство защищённости. И смог проснуться, уйти с прекрасного луга. А у Хана как всегда, были свои планы, которые он аккуратно и практически незаметно осуществлял – так искусная кружевница вывязывает узор, вроде и не приметно, откуда что появилось, а глянешь – красота какая! После господина Ляна и Юры Хан позвонил старому знакомому, который несколько лет безуспешно пытался поймать его на горячем ещё в России и пару раз почти поймал. Так что их связывали давние прочные отношения взаимного уважения к талантам друг друга. Старый знакомый был удивлён, но в суть дела врубился быстро, более того, рассказал Хану об аресте хозяина виллы и поднявшемся в связи с этим бурлении праведных говн – связей арестованный имел немало, принадлежа к самым верхним этажам богатых и знаменитых. Купленная пресса уже начинала вопить об удушении свободного предпринимательства и ментовском произволе, так что всякая лишняя улика была в строку, а тут такой подарок. Хан поинтересовался, не может ли знакомый прилететь на Кипр немедленно. Тот заверил, что, имея хороших знакомых в российском бюро Интерпола, вполне сможет. Тогда Хан рассказал ему про Эрика и попросил позаботиться о мальчике, сделав так, что для всех его найдут на вилле, потому что ему, Хану, светиться в этом деле совершенно не с руки. Знакомый многозначительно и удивлённо помолчал, а затем заявил, что и это можно устроить, и что он вылетает на Кипр нынче же ночью и будет завтра, ближе к обеду, а чуть позже и остальные подтянутся. А потом спросил – с чего это Хан так заботится о постороннем мальчике? Хан ответил в том духе, что его слишком впечатлило увиденное на вилле, что все скопированные материалы он оставит в условленном месте, буде вдруг все диски, записи и данные из компьютера волшебным образом испарятся. Знакомый горячо поблагодарил Хана, а Хан напомнил, что искать его, дабы принести благодарность лично, не стоит, ибо нарушать закон он больше не намерен, да и поиски его будут бесполезной тратой времени, а буде ему понадобится душевно пообщаться, он старого знакомого сам найдёт. Старый знакомый не слишком охотно, но согласился с таким раскладом. Всё-таки взаимное уважение между ними было достаточно сильным. Незаметно рассвело, но, несмотря на бессонную ночь, Хан чувствовал себя свежим и бодрым – сделать предстояло ещё многое, а времени в этом райском уголке уже почти не осталось. Он ещё раз скопировал найденные на вилле материалы – для старого знакомого, а затем вытащил один-единственный диск, который всё-таки прихватил с виллы. Вот его копировать он не собирался, но отлично знал, кому преподнести этот подарок. Хан поклялся, что хозяин виллы будет умирать медленно, а свои клятвы он привык выполнять. Правда, идти топтать зону он не хотел, даже во имя исполнения клятвы, но он прекрасно знал, кто сможет достать осуждённого в любой тюрьме и зоне. Был бы повод. А повод как раз и был. На том самом, единственном диске, который Хан прихватил, несмотря ни на что, а, просмотрев, убедился, что чутьё его не подвело. Потом Хан заглянул к Эрику и не порадовался увиденному – мальчик спал беспокойно, прижимая руки к животу, и тихо стонал во сне. Хан сначала удивился, а потом, хлопнув себя по лбу, обозвал придурком. Эрик наверняка не ел несколько дней, а он, идиот, накормил парнишку досыта жареной курицей и салатом! Продолжая ругать себя, Хан нашёл очередную чудодейственную настойку, разбудил мальчика и заставил выпить несколько глотков. Настойка, как и всё, что выходило из клиники целителя Ляна, оказала свой чудодейственный эффект, и желудок Эрика успокоился. Хан кивнул самому себе, а когда мальчик сказал, что выспался и у него ничего не болит, отправил его в душ, а затем сделал ещё один звонок. По хорошо защищённому номеру, который знали от силы полтора десятка человек. И попросил о личной встрече, назвав только одно имя. Разрешение на встречу было немедленно дано, после этого Хан отправился на кухню, варить кашу для Эрика и ждать старого знакомого, которому намеревался сдать мальчика с рук на руки, обговорив все детали. Не то чтобы он сомневался в старом знакомом, просто ему отчаянно хотелось, чтобы Эрик, наконец, оказался дома, и круг зла, который когда-то разомкнули они с Гвоздём, замкнулся. Несколько дней спустя Лекс с Пашей Чащиным летели в Найроби. Известие о том, что дядя Валера арестован, Эрик найден на его вилле, хоть и не в совсем здоровом состоянии, а вот Антошку упырь успел сплавить в кенийский бордель, вызвало у Лекса приступ малоконтролируемой ярости. Если бы не шептавшая успокаивающие слова в голове Мамба, всё могло бы кончиться плохо, и прежде всего для самого Лекса. Но на кипрской вилле оказалось много улик, благодаря которым Интерпол вышел на торговца живым товаром Эдварда Нзингу. Кенийская полиция вместе с Интерполом сработала с небывалой оперативностью, и Антошку нашли. Измученного, истерзанного, истощённого, но живого и в относительно ясном рассудке. Сейчас мальчик находился в хорошей клинике, дело приобрело слишком большой международный резонанс, и Нзинга, тоже до поры до времени пользовавшийся поддержкой влиятельных людей, сел прочно. А рядом с кенийской тюрьмой покажется верхом комфорта и изысканности любая российская зона. Так что доставалось там Нзинге по полной. Во всех смыслах. Хорошо было и то, что ни один из клиентов не успел наградить Антошку каким-либо нехорошим подарочком, обследования показали, что у Антошки не обнаружилось ни венерических заболеваний, ни СПИДа, что тоже было самым настоящим чудом из разряда фантастики. И теперь Лекс и Паша летели, чтобы забрать Антошку. И увезти домой. Как можно скорее. Лекс начал проявлять признаки нетерпения ещё на подлёте к Найроби, хотя до этого сидел как каменный, не реагируя на все попытки Паши его расшевелить. Парень попросту боялся, что снова что-нибудь случится, что Антошка окажется не Антошкой, что они снова опоздали, не успели, и всю эту бешеную карусель придётся начинать сначала. Паша успокаивал Лекса, как мог, тот вроде бы соглашался, но нервничать не переставал, а когда самолёт наконец-то приземлился, рванул на выход одним из первых, хоть Мамба и шептала ему что-то о терпении и выдержке. В аэропорту их встречали. Симпатичная девушка в форме оказалась лейтенантом кенийской полиции и сотрудницей полицейского пресс-центра Джинни Мквайя, а сопровождавший её белокожий парень с неожиданно русской физиономией – светлые непричёсанные патлы, голубые круглые глаза и нос картошкой – переводчиком из русской общины. Звали парня Иваном Топоровым, семья его оказалась в Африке давным-давно, сразу после Второй Мировой, но русский язык он знал отменно, хоть в России ни разу и не был. Иван подрабатывал экскурсоводом, поэтому, пока они ехали в клинику, привычно болтал о красотах кенийской столицы и шутил. Паша ему отвечал, попутно делая комплименты красавице-лейтенанту, отчего та поощрительно улыбалась, сверкая белыми сахарными зубками, а Лекс… Лекс не способен был думать о чём-либо, кроме Антошки. Поэтому он просто отстранённо молчал, бездумно глядя на проплывающие за окном вполне современные здания и слушая, как Мамба говорит о том, что всё обязательно будет хорошо, а если нет – то у неё есть меч Хаттори Хандзо, наказующий злых сердцем. Наконец, машина въехала во двор клиники, лейтенант вышла и отправилась договариваться с медперсоналом, а Лекс вылез из машины, стрельнул у Топорова крепкую сигарету, по вкусу дико напоминавшую родимый «Беломор», и закурил. Джинни появилась на ступеньках у входа в клинику через пять минут и призывно замахала им рукой. И время для Лекса понеслось с бешеной быстротой. Он вошёл в просторный, по-европейски обставленный холл, получил из рук молоденькой медсестрички с кучей забавных косичек с вплетёнными в них разноцветными бусинками белый халат и бахилы и поднялся за ней на лифте на четвёртый этаж… Сердце гулко и больно билось о рёбра, во рту пересохло, от отчаянного нетерпения хотелось завыть, и медсестричка, выйдя из лифта, ускорила шаг. А потом вдруг остановилась у двери палаты с цифрой «18» и распахнула её. И худенький мальчик повернул голову, соскочил с кровати и с отчаянным криком: «Лекс!» бросился парню на шею. Лекс обхватил Антошку, прижал к себе, стал гладить по голове, убеждаясь, что это не мираж, не сон, что Антошка живой, живой вопреки всему, что всё отчаяние страх и переживания наконец-то закончились. « А теперь лев нашёл львёночка, и всё у них будет хорошо», - прошептала Мамба, и ощущение её присутствия в голове пропало. Лекс закивал, прощаясь с ней и продолжая обнимать Антошку, он и не замечал, что в глазах всё расплывается и по щекам текут слёзы.