Два капитана

Я заранее знал, что это не продлится долго. Ни дня после лета. Ну, может быть, еще несколько часов, пока не отлетели листья. Но не после первого холодного ветра и разлива озерных луж. Я ожидал, и эти ожидания оправдались - теперь всю жизнь проведу немного несчастным. Было такое предчувствие после лужской реки. Таким вот я и буду, любящим до безысходности и тишины, все видящим, слышащим и чувствующим, понимающим, наученным, со сломанной головой и неправильным сердцем, со свинченными нервами и болезненной тягой к нему. Ко всему, что он делает и сделает, к его голосу, к его жизни, к попыткам понять его музыку и его самого, всегда бесплодным. Я теперь буду только частью декораций вокруг него. И ничего не сделаешь. Нужно искать какую-то другую красоту, другой берег для любования. Но если я и найду его, то только через годы, когда вырасту и постарею или поумнею. И если я и могу в чем-то над ним возвышаться сейчас, так это в воспоминаниях только, в мыслях, что и я урвал чуть-чуть Серёжи. Немножко. Кусочек от его души, которая уже изменилась до неузнаваемости. И таким, как во мне, он уже не будет. Он как океан, изменчивый каждый вечер... А я был только пару недель ему по-настоящему интересен и нужен. Большего не дано. Ничему: ни музыке, ни книгам, ни самому ходу планет... Я теперь ежедневно просыпаюсь с мыслью, что сейчас сентябрь. Я встаю с кровати и думаю, что Серёжа меня не любит. А ведь когда-то все было хорошо у меня... Как давно, боже мой. В моей комнате, в моей квартире, в моем городе. А Серёжа все отнял, перекрасил и бросил обратно со словами «это не я испортил». И я теперь сам не свой. И никогда не буду себе принадлежать. А ему я не нужен. Так куда мне податься? Кому себя отдать кроме него? И все эти ненормальные и удивительные мысли в моей голове, слова, слова, сколько слов Господи, и все бессмысленны и полны смысла, стоит поставить их в ряд и в рифму. Так просто и так сложно... У меня теперь и навсегда все песни о нем. Так как он так? Зачем так? Я курю. Научился, как это банально. Начинаю и бросаю сразу же, чтобы не привыкнуть. Жаль, что с ним так нельзя. 212-85-06, все телефонные номера похожи на этот, а Курёхин давно там не живет. Давно — понятие растяжимое. Для него давно — это прошлая ночь. Для меня прошлая ночь - это три тысячи лет, пока десяток империй расцвел и рухнул во мрак. Он говорит: «Пока», убегает, уносится, только лестничная пыль под его ногами слетает со ступенек. Он что-то природное. Что ни понять, ни удержать. И не было бы мне так горько, если бы не были живы воспоминания, что я таки держал его. Поймал, хотел поиграть, а сам стал ручным. Держал и за руку, и целовал и спал на его плече, а он, что самое удивительное, любил меня. Ведь правда, я помню, как он на меня смотрел и как не давал подняться с кровати в те предпоследние летние выходные, когда мои родители уехали на море... Так быстро и так недолго. Этот невозможный человек будто бы мстил мне теперь за ту свою летнюю слабость. Впрочем, какая месть? Ему все равно. Он уже и забыл, какого цвета мои глаза. Ему нет до меня никакого дела, и он немного кичится этим, пока мое очарование еще доносится до него речным слабеющим ветром. … Я стою на лестничной клетке и долго смотрю ему вслед, когда уже его спина исчезла за бетоном и камнем... Мне с ним не пойти. Потому что если я буду таскаться за ним следом, то только скорее ему и себе окончательно надоем. Поэтому я возвращаюсь домой бесчувственно играю на гитаре, без интереса продолжаю учиться, на автопилоте, вросшем в меня за годы, пытаюсь вникнуть в суть своей новой работы, начиная ее недолюбливать с первого похода в НИИ социологии. Я читаю, но хорошие годы для чтения закончились. Я пишу то, что я называю стихами, накладываю на музыку. И получается ведь. И получалось бы еще лучше, если бы каждая строчка не кричала, что мне нужно к нему. Я должен успокоиться. Музыка меня успокоит? Я опять должен петь, но мне нужно видеть его. Я, наверное, схожу с ума... Сегодня ночью. Кто-то ждет. Нас. Он не ждет меня. Он занят тысячами причин быть удивительным, но я умру, если не увижу его. Не услышу. Я звоню по всем номерам, которые могу набрать. По всем номерам, по которым течет надежда услышать его голос, голос, голос, голос. Но, как уже было сказано, я не знаю, как идет сигнал, я не знаю принципа связи, я не знаю, кто клал кабель, едва ли я когда-нибудь услышу его, его, его, его... И потому я разговариваю с гудками. С преувеличенно нежными и ласковыми звуками, какими становятся все звуки, если речь заходит о Курёхине. Я говорю с гудками. - Серёжа, Сергей, Серёженька... А они кидают мне, успокаивая и сочувствуя: «Нет. Нет. Нет» - Что ты сделал со мной, ну зачем ты так? Телефоны путано объясняют мне за него, но мне не разобрать. Я вижу провода. Я жду наступления тепла. Но с каждым днем все холоднее. Мне кажется, что я из стекла и он из стекла. А стоит мне уснуть, как перед глазами несется серая муть. Мне снится пепел. Это то, во что он превратил меня... А на следующий день я закономерно нахожу его. Или он позволяет себя найти. На квартире чужих друзей. В актовом зале, ресторане, коридоре, но почему-то всегда на лестнице. Я не могу оторвать глаз от него. Я не могу не понимать, что я все еще для него что-то значу, но это ослабевает. Он выбирается из моих цепких лапок. Выбирается, потому что не для меня такие поля всходили. И вообще ни для кого... Но я пытаюсь его удержать. Он соглашается. Я прошу его. Он позволяет себя целовать. Все меньше и меньше. Отталкивает и сбегает по лестнице, как сбегает за крышу солнце. - Серёж... - Да что ты в самом деле? Отстань. Я женат, вообще-то, незачем мне с тобой... - он раздраженно замолкает, подбирая слово, которое не разрушило бы меня до основания. И я ценю это, очень ценю... - Некоторые женятся, знаешь ли. А у меня в голове только: «Какой же ты красивый» - Ну а я? - я это вслух? Надо завязывать с самоанализом. - А некоторые вроде тебя, - он накидывает на лицо эту улыбку, которая появляется всегда, когда он вещает лапшу на уши тем, на кого ему наплевать. - И что им делать? - я дотрагиваюсь рукой до деревяшки перил. Под кожей неприятно проносится старая краска. Неприятно, но рука Курёхина на этом же дереве в нескольких метрах ниже. И возможно, эти клены росли в одном лесу... - Ну... Так... Слушай, я ведь не против тебя, просто это лишнее. Нужно тебе найти девушку... - он решительно разворачивается и идет вниз. От упоминания того, что мне нужно найти девушку, мне становится плохо. Мне хочется крикнуть ему: «Так дай же мне ее найти!» и обозвать его как-нибудь пообиднее. Вместо этого я через три ступеньки слетаю за ним и приземляюсь на его спину, так что он едва не падает, врезаясь в стену площадки. Разве я сильнее его? Нет. Но я валю его на пол и усаживаюсь сверху. Мимо с шипением проносится испуганная кошка. Я замираю над его лицом, заглядывая в глаза. Он не отбивается. Просто смотрит так, будто бы ему скучно. - А еще меня называют странным. Ты совсем больной? - и это в нем тоже обычное, человеческое. Так сказал бы презрительно и спокойно любой взрослый человек, если ребенок, разобидясь, кинулся б на него с кулаками. Я бессильно роняю голову ему на плечо и прихватываю зубами край куртки. Ладно. Хорошо. Все. Я успокоился. А ты можешь идти, я обещаю, что не буду больше. Но Курёхин не был бы Курёхиным, если бы не выдал и тут что-то неожиданное. Он поднимает руку, сгребает в пальцах мои волосы и заставляет посмотреть на него. И закрывает глаза, приподнимется, целует меня, обнимает ногами и ведет себя будто змея, будто знает тепло камня, будто знает запах и цвет, и когда поднимаются птицы, подолгу глядит им вслед, словно ему есть до них дело... А я просто теряюсь в сосновых чащах и ничегошеньки в этой жизни не понимаю... Но наверху хлопает дверь. Серёжа вмиг вскакивает, не забыв поднять на ноги и меня. И мне становится ясно, что ему ничего не стоило сделать это раньше. А он деловито отряхивает меня, приглаживает волосы, дергает за ухо, а после грубо толкает к стене и молниеносно уходит... Ничего. Все нормально. Все хорошо, слышишь? Я шарю по карманам в поисках сигарет. Их нет. Серёжа снова увел. Он вечно у меня что-то ворует, хотя это ему совершенно не нужно. Я держусь несколько дней. Но потом заряжает осенний дождь. Самый настоящий зимний питерский туманный медленный ливень, проедающий воздух и лишающий улицы очертаний. Под шум дождя я не могу уснуть, прокручивая в голове мотивы возможных песен. Я уже неделю не могу простить Сереже того, что он выкинул на лестнице. Что я выкинул на лестнице. Я ведь уже настроился в тот день перестрадать и разлюбить. Надеялся, что получится, ну мало ли? Нет. Теперь точно не получится. Часы решительно остановились на десяти вечера. За окном непроглядная тьма, несущий ее мертвый ветер и дождь. Слова в моей голове несутся все быстрее, вычерпывают меня до дна, и я сбегаю от них из дома. А на улице мне за каждой тенью видится тень Курёхина. В ярких разрывах фар автобусов — он. И под ногами, в выползших из-под асфальта лужах. В ставших стальными зонтиках. В одиноко горящих и ревностно оберегающих свой уют окошках. В шумящих и грязных реках, кустах. В песнях серебряных спиц у сливных коллекторов. В полуночном метро. В хороводе огней. В переходах подземных станций... В пустом вагоне. Думая о вечном, я выхожу на «Автово». Трамваи все еще ходят. Жутко медленные трамваи, спящие на ходу и трепыхающиеся разбитыми сердцами. В них тепло из-за роящейся снаружи тьмы. В нее я выхожу, без всякой надежды. Но в направлении его дома. А там лужи, целые моря и болота. Я умудряюсь поскользнуться и завалиться в самую грязь. Дождь быстро смывает ее с меня. А ветер ночной тихо поет о своем. Окна квартиры его родителей горят яшмой. Я стою под ними несколько минут, и понуро плетусь к парадной. Поднимаюсь. Звоню. Сережа сам открывает. У него играет музыка и кто-то смеется. Он долго смотрит на меня, ожидая, что я скажу. Я смотрю на ворот его свитера, и в голове у меня пусто. Он впускает меня, отпаивает чаем, представляет своим друзьям, вручает гитару... Вечер идет своим чередом, и мне становится уютно и спокойно, хоть Сережа будто бы меня не замечает. И одергивает меня, если я забываюсь и начинаю петь сердцем. Я тихонько понимаю в чем дело, и начинаю петь только для него. Он удовлетворенно кивает, и смотрит на меня так, что я становлюсь счастливым от этой долгожданной тревоги... Как если бы я мог любить, не требуя любви от тебя. Если бы я не боялся и пел о своем. Если бы я умел увидеть, я увидел бы нас, как мы есть... А потом приходит его отец и начинает вытряхивать приятелей из квартиры. Все уходят, но мне каким-то чудом удается остаться, спев для него одну из самых прекрасных песен. Так и быть, мне стелют на полу в Серёжиной комнате. По приличиям старшего брата на пол ложится Курёхин. И я снова поражаюсь обычности и неизъяснимой прелести его профиля на фоне ночного окна. В его комнате, словно в теплой кладовой для сушеных грибов, пахнет имбирем и цветущими кактусами. В его комнате по стенам угадываются плакаты и просидевшие и простоявшие на своих местах десятки лет мягкие игрушки. Я спрашиваю у подушек, знающих Курёхина лучше меня, не поведают ли они мне о чуде побега из этой тюрьмы... Сережа тихо говорит мне, что Таня осталась у родителей. Я говорю ему, что он редкий семьянин. А он очаровательно улыбается, словно он сам дьявол, и говорит: «Раз уж ты приперся, то ладно, только тихо». И под дверью его комнаты бродит электрический свет. Слышен голос его сестры, спорящей с матерью, а Сережа перебирается на свою кровать и пружины скрипят так громко, что у меня сердце заходится. И мы любим меня. Очень тихо, опасаясь за каждый звук. В мышиной возне золото плавится на голубом, моя цепочка рвется в его руке, когда он двигается во мне. Двигается, упираясь лбом мне в спину и глубоко дышит, я знаю, стараясь открывать рот шире, чтобы подавить шум. И от осознания того, что это я и мое тело заставляем его быть таким низменным и человечным, мне хорошо. Мне вообще безумно нравится то, что он со мной делает. Или я просто люблю его. Или и то, и другое, и я тот, кого называют гомосексуалистом... Я люблю его и обожаю каждое его движение. Мне не больно и не страшно, и я провел бы так всю жизнь, потому что он нужен мне. Он нужен мне. Это все, что мне отпущено знать. Утро не разбудит меня, ночь не прикажет мне спать. И разве я поверю, что все это может кончиться вместе с сердцем? Ты нужен мне, утро накануне чудес. Это вырезано в наших ладонях, это сказано в звездах с небес... Чтобы не стонать, он кусает меня, кажется, отрывая кусочек кожи. Он целует меня в волосы и говорит, что я ангел, белая заря и зря так сильно его люблю.