Два капитана

Я родился сегодня утром. Еще до первого света зари. Молчание у меня снаружи. Молчание у меня внутри. Я безмолвствую весь день и вечер. На работе, где я инженер на сотню рублей. На улице, где я хочу быть одинок и мне не нужно никого, кроме деревьев. Дома, где мне не с кем поговорить, кроме себя самого. На учебе, которую, наверное, никогда нельзя будет просто взять и оставить. Все равно несданные долги будут тянуть обратно в глухую пыль и родную успокаивающую и приводящую в порядок мысли тоску... Потому что в голове у меня сплошной ветер. И в храме моем бардак. И так продолжается очень долго, пока я не нахожу напоминание о нем. А найти его нетрудно. Я просыпаюсь, и он уже теплится у меня в левом предсердии. И поэтому я кланяюсь гаснущим звездам. Кланяюсь свету луны. И внутри у меня никому не слышный звук, поднимающийся из глубины. И этот звук - это как я чувствую. Как люблю его и как погибаю, возвышаясь и горя в темноте. Это звук только и выливается, что в песни. В песни, пока без музыки, или в музыку пока без текстов. У меня столько записей, столько исписанных листов и кассет... Столько, что мне кажется, что этого хватило бы для большего, чем я. И мне за всю будущую благородную и спокойную жизнь не разобраться во всем этом. И жизнь от этого кажется долгой-долгой. Бесконечными тысячелетиями, в которых я буду растворяться по часу в день в воспоминаниях об этом времени. О том, что сейчас. Сегодня. Сегодня ночью... Но зачем мне эта вечная жизнь и вечная память в будущем, когда я хочу сейчас? Сейчас. А сейчас я родился на севере. Чтобы дольше оставался цел. Ленинград бережет меня, и я все выгляжу лопоухим домашним щенком, которому не дашь его лет и институтов. Финский залив чистит мне глаза ветром с Кронштадта. Крыши сносят мои неудачи. Нева наполняет легкие песочной солью. Так что, сколько бы я ни курил, это никогда не пойдет мне во вред. Впрочем, я все равно бросил... Я ведь северянин. У меня тревога в глазах от природы. В от природы светло-голубых и немного пустых глазах. У меня в лице плавность линий камней в холодной воде. Я ведь русский, такой русский, что ему, наверное немного неловко. У меня ведь волосы светлые, золотые к осени, темно-русые к весне... Но какая теперь разница, какие у меня волосы? Это раньше. Это тем летом он гладил меня по голове и запутанно говорил, что влюблен в мое золото. В мои глаза и в размах моих крыльев. И если что-то случится со мной, кто скажет, каким я был? Никто. Только камни в холодной воде. Цвет глаз у моей любви как камни в холодной воде. Да, у Сережи серые глаза. Темно-серые с мшистой зеленцой и проточной родниковой синевой, скользящей по серой гранитной гальке. И все это дело происходит в глухом лесу на Карельском перешейке. На берегах Вуоксы. На севере. Я родился на севере. Чтобы дольше оставался цел. У меня нет друзей. Чтобы никто не смог сбить прицел. Море расступилось передо мной. Не выдержав жара огня. И все стрелки внутри зашкаливали при первых проблесках дня. Я не мог оторвать глаз от него. Каждый раз, когда видел. Не мог оторвать глаз от него. И это было невероятно. Это и отсутствие друзей и тех, кто бы меня понял полностью. Может быть, так будет не всегда? Кого я обманываю. Никто не может мне сбить прицел. Никто не сможет понять эту красоту, что я вижу вокруг, так же, как ее понимаю я. Может быть, потом, когда я стану элегантным, знаменитым и опасным. Талантливым и известным. И мои песни будут разбирать по слову. И тогда, наверное, я не буду одинок посреди этого расступившегося моря. Посреди этого жара солнца, что взошло слишком близко. И все стрелки внутри зашкаливают и сходят с ума при первых проблесках дня. Когда я не могу оторвать глаз от него. Не могу оторвать глаз от него, но теперь понимаю, слегка запоздало. Что не в нем дело. А во мне. Он просто живет цветком у дороги. А я вижу в нем то, что мечтаю видеть хоть в ком-то. То, что гуляет ветром в моей голове и ложится кривыми строчками неверных стихов на бумагу. И может быть, я безумно талантлив. Может быть, я особенный. Но я родился со стертой памятью. И моя родина где-то вдали. Я помню, как учился ходить, чтобы не слишком касаться земли... И ведь умел. Умел долгие годы. С самого детства. Но потом Сережа все во мне перепортил. Или нет. Впервые заставил все эти моторы работать. Да так, что земля задрожала. И я коснулся ее немножко. А потом Сережа меня разлюбил. И я ушел в пустыню. В пустыню горечи, воспоминаний и терзаний золота на голубом. Там где неиссякаемые пески текстов песен. Там, где я пытаюсь растить свой сад и не портить прекрасный вид. И картины, что лезут мне в голову... Там каждый камень помнит его след. И я не могу упустить его... Как не могу не увидеть рассвет... Я все еще не могу оторвать глаз от него. Не могу оторвать глаз от него. Что ни делай. Куда ни беги. И мне казалось той осенью, что деться некуда... Но именно тогда я и освободился. Той осенью я узнал кое-что. Одну новость. Некий Пол Саймон поведал мне ее из-за океана. И это было пособие «50 способов уйти от любимого человека». Это была прекрасная песня, правда припев ее был тривиален и безынтересен. И эта песня ничего бы для меня не значила, если бы я не встретил ее героиню. Ее звали Наташа. Наталья Козловская. Ничего удивительного. Поначалу я никак ее не воспринимал. Мы сталкивались то тут, то там, работая, учась и вращаясь в одних кругах. Здоровались. Ходили на общие дни рождения. Ей не было никакого дела до музыки. Но ей, наверное, одной из немногих, было дело до меня лично. Не до моего голоса и не до гитары в моих руках. А до того, что я «выгляжу уставшим», «почему такой грустный», «давай я тебе помогу», «давай для тебя приготовлю», «давай погуляем по набережной», «давай поедим мороженного». Я отвечал «давай» и почти не замечал ее. До того самого дня, когда она воцарилась в моей комнате. А за окном шел непервый снег. У меня был день рождения в конце ноября. Двадцать первый или двадцать третий, да кто их считает? Я не хотел праздновать. Потому что все, что я пел - упражнения в любви. Того, у кого за спиной всегда был дом. Но сегодня я был один за праздничным столом. И желал счастья всем, кому отказал в приглашении. И желал счастья каждой двери, захлопнутой за мной. Я хотел, чтобы он пришел. Но вряд ли он вообще помнил. Вокруг крутилась только Наташа. Кто-то еще порывался присоединиться, но я упорно выгонял всех из квартиры. Наташу выгнать не поднималась рука. Иначе бы я остался совсем один. Наташа что-то готовила, гремя посудой на кухне. А я сидел на диване в обнимку с гитарой. И думал как всегда ни о чем. О том, что никогда не хотел хотеть его так. Но хотел в тот день просто ужасно. И мне было слишком светло от снега за окном. (Почти год, как мы познакомились.) И сегодня днем моя комната — клетка. В которой нет его. Ты знаешь, что я имею в виду. Все, что я хочу. Все, что я хочу. Это ты. Ты, Сережа, которого здесь нет. Которому я звонил и приглашал, но, похоже так и не пробился сквозь камни в холодной воде. А теперь сижу, мотыляя под пальцами гитарные струны. Телевизор крутит новости. Наташа крутится возле стола. Родители уехали, пожелав мне приятного вечера. - А я пою о том, что знаю. Я что-то знаю. Но, Господи, что со мной сейчас происходит? Я говорю, что люблю, пока мне не скажут нет. А когда говорят нет, я не верю и жду, что скажут да. И проснувшись сегодня утром, мне было так странно знать, что мы лежим, разделенные как друзья... Но я не терплю слова друзья. Я не терплю слова любовь. Я не терплю слова всегда. Я не терплю слов... Мне не нужно слов, чтобы сказать тебе, что ты - это все, чего я хочу. - Боря, ну что это за песни, а? Даже рифмы нет. - Наташа мило скворчит, словно блинчики на сковородке. Я упрямо замолкаю и опускаю голову. Наташа присаживается на корточки возле моих ног. - Ну зачем ты всех прогнал? У тебя день рождения, а ты сидишь один... - она гладит меня по колену. - Ты же здесь, - поднимаю на нее взгляд. Глаза у нее голубые. Точь-в-точь такие же, как у меня. - Ну да. Слушай, почему бы нам не послушать пластинку, которую я тебе подарила? Между прочим, я ее еле достала. Ты же любишь западную музыку, верно? - Верно... - Ну так не грусти. И это была хорошая песня. Правда, припев поганый. Я даже немного позавидовал, что не сам придумал этот мотив. А Наташа взяла меня за руку и сказала «давай танцевать». Она вечно говорила «давай»... Она сказала мне: «Проблема в том, что творится у тебя в голове. Ответ прост, если размышлять логически. Мне хотелось бы помочь в твоей борьбе за свободу. Ведь наверняка есть 50 способов оставить любимого человека». Она сказала: «Не в моих правилах быть назойливой. Но знаешь, я надеюсь, что мое мнение не забудется и будет истолковано верно. Возможно, это прозвучит обидно, но поверь, есть 50 способов оставить любимого человека». Скажи: «Давай просто расстанемся». Скажи: «Начни новую жизнь... Не стоит быть таким замкнутым... Просто почувствуй себя свободным... Тебе пора на автобус... Хватит говорить об этом... Просто выброси ключи от моей двери...». Она сказала: « Мне горько видеть твою боль. Мне бы так хотелось увидеть, как ты улыбаешься». Я сказал, что все понял и попросил рассказать о тех пятидесяти способах. Она сказала: «Давай просто ляжем спать пораньше. Я уверена, что утром ты увидишь свет и все сам поймешь». А потом она поцеловала меня. И мне показалось, что, возможно, она действительно права. Ведь есть достаточно способов оставить любимого человека. А потом Наташа поцеловала меня. Я слегка удивился и отшатнулся от нее. Но... На секунду только, но я и впрямь подумал, что это все... Может сработать. Наташа стояла, слегка растерянная, посреди комнаты. И обещала мне помочь в моей борьбе за свободу... На секунду только, но я готов был ей поверить. На секунду, потому что в следующее мгновение в прихожей закуковал звонок. Я сорвался с места - и к двери. Я ведь всегда умел чувствовать и угадывать, если это Сережа. А это был он. Стоял на пороге, пошатываясь и дрожа одновременно. Не сразу я понял, что он в стельку пьяный и едва ворочает языком. Мало того, что пьяный и, по-видимому, употребивший, но еще и бледный как смерть, потрепанный всеми ветрами и замерзший в лед. С нетающим на волосах снегом. С остекленевшим взглядом и застывшим на губах кашлем. Я взял его за руку и затащил в квартиру. Руки у него были настолько холодные, будто за окном не ленинградский нулевой ноябрь, а старый новый год на Земле Франца-Иосифа. Сначала я, конечно, ужасно обрадовался, что он пришел. Но потом огорчился от его состояния. Но все равно был счастлив. Другого подарка мне было не нужно. Чуть ли не волоком я потащил его в ванну, затем в комнату... Наташа какое-то время ходила следом... Я сказал то, что хотел сказать. Довольно невежливо попросил ее уйти. Сказал, что ни один из пятидесяти способов тут не сработает. Да и я вовсе не собираюсь уходить от любимого человека. Не сегодня, не в мой день рождения. Наташа ушла... Мы остались вдвоем. Я не мог оторвать глаз от него. Я грел в своих руках его руки и смотрел ему в глаза. Я не первый раз видел Сережу нетрезвым. Но раньше всегда я пребывал в таком случае в еще более плачевном состоянии. Но сейчас я соображал четко. А Сережа смотрел с такой тоской, будто у него кто-то умер. И он не хотел говорить, кто. Еще бы. Он всегда должен был оставаться таинственным и неземным. Нездешним, хитрецом и обманщиком, элегантным, опасным и знаменитым. Он всегда был слишком гордым и самовлюбленным, чтобы позволить хоть кому-то себя пожалеть. Хоть кому-то нараспашку открыть душу. Уж точно не мне. Мы просто сидели. Он на диване, я у его ног. О чем-то говорили. И впервые, наверное, я говорил больше. А он больше вздыхал и безразлично молчал. А потом, протрезвев к вечеру, он снова захотел выпить. А я, дурак, и рад был его напоить. Потому что он расслабился. Заулыбался и стал чуточку прежним. Веселым, даже принялся вновь рассказывать какие-то небылицы. Но язык у него заплетался. Его каменные глаза блестели полиролью. Он усмехался любому слову и голова его тяжелела, клонилась ко всем подряд горизонтальным поверхностям. Он был безумно красивым, даже таким. Но что самое главное, он был в моем полном распоряжении. Как этим летом. Только я и он. И хоть он меня больше не любил, все равно принадлежал мне. Тогда - душевно. Сейчас - физически. Видит бог, я никогда не хотел хотеть его так. Но именно это меня и стращало все последние месяцы. Это началось с того момента, когда я понял, что он меня больше не любит. Мое сердце не разбилось, но обернулось чем-то нехорошим и мстительным... А уломать его было нетрудно. Невнятно меня матеря, он сам согласился. Разумеется, заставлять бы его я не стал, но он сам заплетающимся языком сказал: «делай, что хочешь». Я хотел, чтобы он любил меня. Но я не мог этого сделать. Вместо этого, ужасно волнуясь и нервничая, я уложил его на кровати. И когда снимал с него одежду понимал, что иду по какому-то гибельному пути. Мой друг музыкант закрывал глаза. Но не спал. Иногда произносил что-то, все еще не отойдя от каких-то веществ... У меня не было никакого опыта в таких делах. Вернее, опыта у меня было подавно, но с другой стороны. И я чувствовал себя немного чужим, когда целовал его спину и водил рукой по линии выступающего позвоночника. И понимал краешком мыслей, что это уж точно в последний раз. Это, должно быть, и есть один из способов. После этого я действительно смогу оторвать взгляд от него. И посмотреть в небо. Или вокруг, или еще куда-нибудь. Я уже тогда чувствовал, что почти разлюбил его. Но все равно, разлюбить его - это казалось невыполнимым. Но это действительно стояло передо мной. Он перестанет быть для меня таинственным и неземным. Он станет для меня человеком, а не ангелом. Простым животным, у которого больше не будет надо мной духовной власти. И больше не будет никакой связывающей нас цепи. Цепи неизвестной длины. Он останется в своих делах, в своей мелочной жизни. А я... Я снова буду ходить, как был научен, так, чтобы не слишком касаться земли. И я стану ангелом. Кем я и был. И из кого Сережа утащил меня в непонятные донные колодцы. Я из него выберусь... Так я думал, в то же время сходя с ума от любви к нему. От желания съесть его целиком, вобрать в себя его душу, чтобы она была моей навсегда. Я впервые владел им как вещью. Мог сколько угодно рассматривать его и изучать по сантиметру его кожу. Порой мне казалось, что это самая счастливая ночь в моей жизни. Порой - что самая длинная. Самая темная. Самая холодная и самая жаркая... Я вошел в него, и он слегка застонал сквозь сон и приоткрыл глаза, послушно выгибаясь. Мне стало сразу все понятно. Я погиб и оказался растоптан табуном диких зверей. Может, я хотел убежать в тот момент на другой край света.. Но не мог, потому что продолжал двигаться в нем и получать свой позор, свое удовольствие и наслаждение, такое грязное и тяжелое, что хотелось плакать от унижения. Но это внутри. Никому не слышный звон, поднимающийся из глубины. Снаружи я немного себя не узнавал. Будто бы это был не я. Не я сжимал ладони на его до сих пор холодных ребрах и не я заставлял его шире развести ноги и приподняться для более близкого контакта. И конечно же, не я, а какой-то безумный негодяй, стонал и вбивался в него, словно в кусок мяса. А он... Это был он. Тут уж ничего не попишешь. Это мой Сережа сдавленно ругался, прогибался в спине, мял в руках простынь и пару раз произнес имя. И это было, черт возьми, «Володя». Я даже мог смутно догадаться, что Диканский. Мог лишиться рассудка от ревности, презрения, отвращения и злости. Но не лишился, а постарался сделать ему больнее. Впрочем, ему не было бы больно, что бы я ни сделал. Он, даже пьяный и едва соображающий, получал эгоистичное удовольствие с небрежной привычкой непервого раза. Далеко не первого. Я дошел до конца и повалился на него, слушая его мурлыканье, напоминающее рев бьющей хвостом кошки. Пьяноватый запах его кожи показался мне посторонним. И весь он. Все его движения стали чужими и ненавистными, когда он скинул меня с себя и поднялся. Пошатываясь, пошел бродить по квартире, есть угощения со стола и даже снова болтать. Я не мог подняться и посмотреть на него. Я затравленно попросил, чтобы он ушел. Он разозлился и наговорил мне всякого справедливого. Проскочило и то, что он никуда не уйдет. Тогда я сам ушел. Оделся под его непонимающим взглядом и выскользнул из собственного дома. На улице снег перестал. Теперь он таял на мостовых и распространял сплошную грязь. А я чувствовал, что еще больше грязи набилось мне внутрь. Что меня так удивило? Что Сережа с кем-то спал в пассивной роли все это время? Да, именно это. А я, идиот, любил его. Писал о нем песни. Думал о нем каждый день... А он? Он только грязь и низость. И ничего в нем нет. Ничего... Я брел куда глаза глядят. Забился в какой-то поздний трамвай, что увез меня в парк. Из тех дебрей я еле выбрался. Меся ногами грязь, я порой на минуту забывал обо всем этом и по привычке чувствовал, что тепло люблю его... Но потом вспоминал. И чувствовал только то, что замарался. И все мои высокие чувства, красивые песни, «родился на севере» и «не могу оторвать глаз от тебя» - все это просто ничто. Нет этого. Я могу оторвать взгляд он него. Могу смотреть себе под ноги. Могу даже сосчитать звезды на небе, и тучи мне не помеха. Я могу так много. И как ни странно, до сих пор могу соединять в голове строки так, что они укладываются ровным и бархатным ковром-самолетом. Значит, не от него зависели все мои песни? Неужели я все это себе придумал? Ну да. Придумал, потому что нуждался во вдохновении. Нет никакого вдохновения. Каждый писатель упорно работает и делает шедевры. А тот, кто его вдохновляет, просто маячит вдали. И если этого невнятного света не будет, ничего не изменится... Я добрался до дома только под утро. Придя, понял, что Сережа все еще в моей квартире, и поэтому ушел. Наташа приняла меня слегка обиженно и высокомерно, но приняла. Напоила чаем. Робея, поцеловала. А я улыбнулся ей, как теперь умел. Как теперь умел улыбаться девушкам. Помнится, Курёхин сам советовал мне найти девушку. И вот, сердце мое, вроде бы, не разбито. И в голове по-прежнему послушный легкий ветер. И так спокойно и ровно в мыслях. Надолго ли? Неужели я ничего не потерял? Я сказал ей: «Хорошее утро, да? Так светло. Так светло, что я все понял. Есть действительно сотни способов оставить любимого человека. Ты была права». Она вряд ли поняла что-то, но рассмеялась и потрепала меня по голове. Мигом начала строить планы, куда мы пойдем в следующие выходные. Я был не против. На душе чуть поскребывали кошки, но я чувствовал себя свободным.

Paul Simon – 50 ways to leave your lover