Два капитана

Это лето восемьдесят первого растянулось на долгих несколько годов. Я жил и не замечал как. Потому что все было лучше, чем я мог себе представить или предположить в самых наивных песнях. Самая лучшая музыка и самые лучшие дни, все как один, весенние, когда я и все мои друзья были молодыми, глупыми и красивыми. А причиной этому, или наоборот, не причиной, а закономерным прекрасным следствием был Курёхин. Он всегда был рядом на протяжении дней, ночей, недель и месяцев. Так долго, что я даже успел привыкнуть к этому. Немыслимое дело. Привыкнуть и перестать считать каждый проведенный с ним час. Перестать вслушиваться в его голос. И ревностно следить за ним требующим вернуться взглядом, куда бы он ни пошел. Это я его подвел. Серёжа оставался собой до последней минуты. Он ни на секунду не потерял своей внеземной таинственности и увлекающей в неведомые дали силы. Он всегда оставался особенным, даже когда я изучил до нет все его движения, все его мотивы, стремления и желания. Впрочем, это все равно что заявлять, будто бы я изучил ветер. Это просто глупо. Но он был рядом слишком долго. И вел себя со мной слишком хорошо, слишком трепетно ко мне относился, слишком красиво улыбался, слишком много спал и почти разучился мне врать. Слишком много на себя брал. Слишком близко подпустил меня, наверное, в самое свое благородное, отлученное от моря сердце. Впрочем, пустил ли он меня, или я сам умудрился забраться, в любом случае, я точно знал, что навсегда останусь в радужке его глаз, словно выбитый холодной водой на камнях рисунок... Я не знаю, как так вышло. Я, наверное, никогда до этого момента и никогда после не смогу поверить, что на такое способен. Но одним летним днем, когда сладковато-вишневый ветер трепал верхушки дубов и кленов, когда с озера тянуло крикливым праздным весельем катамаранов и бьющих о воду весел, я почувствовал, что что-то во мне меняется. Соскальзывает с родного утеса и, плавно кружась, падает вниз. Но, подхваченное летней грустью, поднимается к небесам. Бьется осой о синеватый купол стеклянной крыши. Пахнет забродившими суповыми костями и перезревшей черешней, пахнет августом. Скачет трясогузкой по краю дороги и скрывается в траве. И немного непривычно. Странно и совершенно, абсолютно по-иному... Потому что Серёжи нет здесь. Его нет в исходящих жаром и кузнечиковым криком пшеничных полях. Таких ярких и колких на ощупь, что больно смотреть и идти мимо, проводя рукой по колоскам. Больно падать в темно-коричневую лужскую воду. Больно от речного холода, звенящего комариным сопровождением у самого уха поздним вечером, когда этот бесконечный день перестает сиять. Больно, потому что Серёжи здесь нет. Нет, и, что само удивительное, не надо... Я так и не понял, что это было. Зарекся ездить в Лугу, поскорее вернулся в изнывающий от раскаленного асфальта Ленинград, отыскал там Серёжу, со стоном водящего лбом по прохладному оконному стеклу, и успокоенно нашел в своем сердце подтверждение, что по-прежнему люблю его. Но это было началом конца. В этом было что-то не то. Я покатился, медленно, словно солнце, к закату. От того, что все закончилось так быстро, хотелось выть волком и клятвенно обещать кому-то, что это гнусная ложь. Это провокация. Я еще не все. Еще не все. Не все... Мне только двадцать девять. У меня еще вся жизнь впереди. И никакая красота не смеет говорить мне, что все со мной ясно. Не смеет уходить от меня, оставлять, покидать, оставляя мне осознание того, что я был, да весь вышел. Нет, ни в коем случае. Не вышел и никогда не выйду. Но никуда не деться от того, что я перевалил за середину. И как бы горько это ни было, моя вершина осталась позади. Теперь и отныне - только вниз, может, не вниз, а параллельно дну, но уже никогда — наверх. Хотя бы потому, что наверх некуда. Выше только небо, это потолок и предел моих возможностей. Предел красоты, за которым черные дыры и пустота. Для меня. Для Курёхина за этим рубежом еще километры и морские мили удивительного пути, но мне туда уже не пробиться. Для меня дорога в дивный сад пошла по кругу. Я отказывался и не собирался в это верить. Но Серёжа, стоило ему заметить мои складывающиеся крылья, на такое бы не пошел и не стал бы закрывать глаза на мое, куда более медленное, чем взлет, падение. Разумеется, он это почувствовал. Возможно, не будь его рядом, никто бы этого не заметил. И даже я сам оставался бы еще несколько лет в счастливом неведении, что мой божественный звездный свет начал меркнуть. Слишком степенно и незаметно, чтобы это мог уловить кто-либо, кроме Серёжи. Но у него, мерзавца, всегда был идеальный музыкальный слух. И сердце, словно эхолокатор. Он читал меня насквозь. И он, даже не вполне это осознавая, начал, словно природное явление, меняться, скучать рядом со мной. Скучать и чувствовать, что теряет время. Возможно, он не сразу придал этому значение и еще пару месяцев все также искренне любил находиться рядом со мной. Дело даже не в том, что я стал петь хуже или скатился. У меня просто не было возможности подняться выше. Но это мало утешало. И это никак не являлось оправданием для меня в глазах Курёхина... Оставалось только беспристрастно умолять его остаться. Но он никогда бы не остался. Это его привилегированная особенность и богом данное право. Он всегда шел за самой прекрасной и удивительной музыкой или за тем, что ему интересно. А если этого не было, то он сам это создавал и сам же растворялся в созданном. Но преданно и влюбленно растворялся только до тех пор, пока при его участии созданная красота стремилась вперед и вверх. А как только она переходила на парящий полет, как только, испугавшись разочаровать своего капитана, начинала сбиваться, путаться и терять себя, он без сожаления покидал ее. И ей оставалось только горько плакать, как путеводной звезде, за которой больше не идет ее лучший последователь. Это осталось и мне. Когда он отдалялся. Это было все равно что сдирать с руки обгоревшую кожу. Конечно же, я преувеличиваю, но все равно. Он уходил не так, как годами ранее, когда я, можно сказать, сам его бросил. Теперь он ускользал из моих недержащих рук страшно медленно. Уходил, возвращался, снова был рядом, но с каждым разом в его глазах было все больше недовольства. Недовольства мной, Аквариумом и самим собой. Он, похоже, злился на себя за то, что не может просто взять и исчезнуть, как он это проделывал сотни раз до этого. В случае со мной это было не так-то просто. Это было в некоторой степени невозможно. Его сурок успел крепко вцепиться зубами в ладонь, прокусить до самой кости и напиться до тошноты его крови. Его сурок держал сильно, лучше любых цепей. Но Серёжа не был бы Курёхиным, если бы не начал борьбу за свободу. Теперь все перевернулось с ног на голову. Теперь ему кто-то должен был рассказать о тех пятидесяти способах оставить любимого человека. Я не знал, что делать. И поэтому, как последний идиот, или наоборот, с излишней мудростью, не делал ничего. Только грустно смотрел, как он рвет мои сети. Как страдает в этих бестолковых рыпаниях. Как уезжает в другой город навсегда, чтобы через день вернуться и задушить меня в объятьях. Как все больше хмурится, все ища и ища что-то новое в нашей музыке. Ищет, как никогда старательно, но не находит. А если находит, то основной состав Аквариума посылает его к черту и отказывается от безумных идей. И я... Я на стороне ребят. Я чувствую себя ужасно старым, потому что не могу и не хочу бунтовать и бросаться навстречу неизведанным баррикадам, как он это будет делать до конца жизни... И он начинает худеть. Тосковать, это ведет за собой проблемы с и так не очень надежным сердцем. Он начинает стихать, как уставшая биться в сетях птица, но только для того, чтобы снова рвануться очередным скандалом и гневным криком, что мы все говно, пьяные идиоты и тупые ослы. Когда он пропускает очередную репетицию, кто-то озвучивает мысль, что Курёхина надо бы вежливо попросить уйти и перестать мутить воду нашей счастливой и звонкой популярности и нарастающей народной любви. И начинает происходить губительное расхождение в моем «мы». Мы теперь — это мой Аквариум. А Серёжа теперь он. Он теперь «да пошел этот психический» и «да много он понимает?» Мне больно, но я это признаю... Либо ты выбираешь красоту, либо ты выбираешь все остальное. И в какой-то момент «все остальное» перевесило. ...Я просыпаюсь, я боюсь открыть веки. Я спрашиваю: «Кто здесь? Кто здесь?» Он отвечает, но как-то крайне невнятно. Все часы ушли в сторону, это новое время. Я говорю нет, но это условный рефлекс. Наверное, слишком поздно. Слишком поздно. Я слышу его шаги в абсолютно пустом коридоре. У него есть ключи от всех моих дверей. Вот уже пару лет как есть... Но моя группа... Он ее ненавидит. Он нас ненавидит. Меня все еще любит, а Аквариум ненавидит. Я выбираю «все остальное», и от этого он ненавидит Аквариум еще сильнее. Он ведет нас на расстрел. Он нам все только портит, будто специально... Он пытается нас разрушить. Он пытается забрать меня из Аквариума? У него не выйдет. Я и есть Аквариум. И он ведет нас все дальше и дальше, но чем дальше в лес, тем проще целиться в спину... Я начинаю путать, где мои мысли, а где наволок тревожного простудного сна. Уж не приснились ли мне его шаги? Нет, он действительно здесь. Он приходит ко мне с сердцем полным любви, и мы разбиваем его вместе. Каждый последний раз вместе. Но кто сказал, что мы не можем стать чище? Закрыв глаза, я прошу его воду. Очисти нас еще раз. Очисти меня еще раз. Уходи, отпусти, не мучай, ни меня, ни себя. Вернее, плевать на меня, себя не изводи, ангел мой, весь сотканный из греха и злобы, но прекрасный, как Охтинский мост.