Два капитана

Стоя по стойке смирно, танцуя в душе брейк-данс, мечтая, что ты генерал, мечтая, что ты экстрасенс, зная, что ты воплощение вековечной мечты, весь мир — это декорация, и тут появляешься ты... И чтобы появиться, тебе не нужно перед этим исчезать. Ты и так в моем сердце, бьешь крыльями, звенишь подковами и подхватываешь на оленьи рога небо. Быстро и так стремительно. Девяностые годы идут скоро, прозрачно и легко. Мне почти нет дела до их политической обстановки, до разрухи, дворовой инфляции и неизвестности. Никакая девальвация не отнимет у меня умения играть и петь. И Серёжу тоже не отнимет. И эти моменты, когда я сижу в нашей теперь уже одной на всех студии за пианино и раздумываю над тем, что бы еще завернуть и выдумать, чтобы он сверкнул загоревшимися глазами и согласился, что это необычно и здорово. Он подходит ко мне и теплыми руками, словно мягким лисьим хвостом, начинает выкручивать шею, заламывая за подбородок, и забирается пальцами за ворот футболки. - Прекрати, - мне безумно правильно и приятно, но надо же помнить о том, что я занят обманом. Как бы ни было это забавно. Делать такие фотоснимки. Фотографироваться в обнимку. Когда Серёжа в своей украденной из каких-то экспроприированных аэропортов куртке с фальшивыми нашивками поднимает руку, чтобы безрезультатно защититься от вспышки фотокамеры. И его рука засвечена, как лапка инопланетянина, а лицо так и не вышло из южной бежево-сладкой полутени, что лежит прогоревшими песками загара на его лице. Закат сгущается у небритого подбородка и вдоль опаленного выцветшими веснушками носа. И окончательно теряется в темноте, продолжая линию его бровей и неразлучных ресниц. И лишь полуночными отблесками напоминает о себе на мягкой поверхности век, побуревших и посеревших то ли от старых слоев туши, то ли от времени, то ли от въевшейся в кожу кирпичной пыли. Он стоит, словно на рельсах, словно самоубийца, ласково приветствующий несущийся на него со всеми огнями и грохотом через вечную ночь поезд. Какой же он у меня красивый, черт побери. А я стою с идиотским и дурацки-загадочным выражением лица за его спиной, прижавшись к нему, и лишь с большой натяжкой можно сказать, что это по-дружески. Я с синей повязкой на по-прежнему светлой голове и куском розовой тесьмы, обмотанной вокруг шеи. Ласковому маю можно, значит, и мне можно. Начало девяностых этому благоволит. Ходить по жарким захламленным помещениям по пояс раздетым, с ключицами, выделяющимися светом и тенью, будто пейзажи пустынных далеких барханов. И я смотрю прямо в объектив камеры бесхитростным взглядом голубоглазого тупого голубя и с глупой, довольной и загадочной улыбкой прячусь за его спиной, обнимаю его всем, что у меня есть — покрасневшими руками с выступающе-темными змеями вен по предплечьям и будто бы тонким перекрестьем веток на верхней стороне ладони. Штаны на мне еле держатся, одна моя рука обнимает Серёжу за шею и останавливается на плече, твердя расставленными пальцами «моё». А на безымянном — откровенно игрушечное кольцо из тонкой полоски меди с куском темно-синего стекла. Другая моя рука беззаветно оккупировала некоторую территорию под его курткой, где на животе одна из желтых пуговиц не застегнута. Зачем делать такие фотографии? Это мы их так провоцируем. - Но может, не надо? Кто-то ведь и впрямь подумает что-то не то. - Ну и что? Какая разница? Мы в свободной стране теперь живем. Да и потом, это просто глупости и баловство. О чем тут думать? Наши зимние вечера полны света и безумия. «Эротический бар, психоделические танцы, красивые женщины, мужчины и животные». Новогодний цирк, в котором мы первые представители, сияет на весь разваливающийся Ленинград. Мы напиваемся до беспамятства, мы гуляем, пока ноги держат, врем, пока не потрескаются губы. В работе мы как в проруби, в постели мы как на войне, это всем известно. Всего слишком много, но непростительно мало и тихо. И мы не знаем, что еще придумать, чтобы свести этот мир с ума. Записываем бессмысленные альбомы, органная музыка в которых по сорок минут топчется на одном месте, спасаем от голода животных в зоопарках, вешаем лапшу в промышленных масштабах... Некоторые из тех, которые так, некоторые из них, что знали меня раньше, разводят руками и спрашивают, что со мной. Куда меня понесло? Что все это значит и не стоит ли мне угомониться и перестать позориться на пару с этим клоуном? Я отвечаю, но как-то крайне невнятно. Все часы ушли в сторону, это новое время. Если хотите, можете обвинить плохую компанию. Если хотите, можете не видеть меня. У вас есть право не пить за меня. У вас есть право забыть про меня. Но на нашей территории эти права не закреплены. Мне интереснее сниматься в психоделических фильмах, примеряя на себя образ отважного капитана, которым я никогда не был. Мне приятнее растворяться в выдуманных мирах грибов и радиоволн. Главное, я там не один. И уже никогда один не буду. Музыка меняет свою тональность. Музыка меняет свое направление. Как бы там ни было, я не могу без нее и к ней возвращаюсь. Ведя за собой на поводу и Серёжу. Но для него музыка вот уже как лет десять себя исчерпала. Но он все равно ее пишет. И хоть она и соткана из сотен грабежей и разбоев, она возвышена и прекрасна. Она как ее создатель. Ей бы звучать в оперных залах, но ее тянет на помоечные подмостки. От нее холодная рябь по крови забирает сердце, от нее кожа стягивается на запястьях. И мне нравится думать, что мой Серёжа мог бы стать настоящим великим композитором. Но именно в этом и есть его суть, что не стал. Ему это не нужно. Он просто светит, не заботясь о качестве света. Он скряжничает со своей музыкой, но ему приходится делиться, ведь мы делаем ее вместе. Каждый последний раз вместе. Он говорит: «Смотри, смертельный бой идет», я перевожу стрелки: «Смотри, как детский хор поет». Он говорит: «Изящно и светло», я говорю: «Дивно и легко». Наши слова никогда не совпадут. Мои слова не особенно вежливы, его слова не слишком злы. Они могли бы быть общими, но у нас все какие-то кухонные распри со спорами на пустом месте. Но нет, мы не ругаемся и не ссоримся. Нам просто хорошо вместе. Хорошо иметь темы для дискуссий: И там, где жил Амурокупидон

И там, где шел алмазный дождь,

Сейчас лежит бревно

Теперь лежит стекло.

Но чаек крик стоит в ушах

Но стёкла суть - хрусталь сна

И Слон ебется зря

И ворон вьется зря -

Я стану мягче, ближе и теплей,

На свете нет алмазней и светлей,

Чем трель Соловья

Чем отблеск Тебя.

Видишь, как ловко мы расставляем приоритеты? Ты станешь мягче, ближе и теплей. Я признаю, что светлее и алмазнее, чем ты, никогда не будет. Ты и есть свет. Все, что у меня есть - твой отблеск. Смотри, среди густых ветвей

Еще одно движенье век,

Еврей глядит в окно

Двадцать дюжин дней,

Могучий Слон, красавец Берендей

Из Калимпонга в Дарджилинг,

Опять ебет стекло

Где бьет ключом Earl Grey.

Согласись, я куда поэтичней и заоблачнее. Красавцы слоны, конечно, прекрасны. Но бьющий ключом чай останется моей привилегией, как и отблеск тебя во всех материальных предметах. Но чаек крик стоит в ушах И Слон ебется зря Я создал этот дивный мир В тени алтаря

Пешком идти печально, Плоть неймет огня; Но нет колес прекрасней и прочней Чем отблеск Тебя. Пусть Дарья вносит дордже, Пускай трещит броня - Меня хранит Великий Черный Плащ И отблеск Тебя.

И теперь ты, наверное, понимаешь, когда мы, вооружившись чашками с чаем, сравниваем записанное. Я старался, чтобы мой голос звучал похожим на твой. Ты пел слишком высоко. Ты просто не умеешь петь, голубчик. Да и что это за тексты? Пошловатые и в корне бестолковые. Одна музыка и вытягивает. Музыка, тобой написанная. А мне бессмысленные тексты простительны. Написанная тобой музыка в моей обработке и под моим голосом становится просто сказкой. Нет колес прекрасней и прочней, и ты знаешь, что меня хранит. Ты называешь меня слоном, а себя соловьем? Нет, наоборот. Ты занимаешься темными делами со стеклом, играешь в игры с водой и разумом и рассчитываешь однажды стать лучше, чем мои песни. Ничего у тебя не выйдет. Можешь говорить в интервью, что ты из демонов, которые существуют, чтобы ангелы на их фоне были еще чище. Все это религиозные глупости. Ты только шутишь со мной, только путаешь. И нехотя признаешь, что моя версия песни лучше. И с легкой обидой и закушенной губой признаешь вполголоса, что я гениален. И наверное, я окончательно сошел с ума за эту безумную пару девяностых лет с тобой, потому что совсем перестал понимать, где прекрасная реальность, а где вранье и наркомания. Что ни говори, ты пагубно на меня влияешь. Ты меня разлагаешь и растаскиваешь на части. Ты, мой цветок, мой друг, болезнь, ты революция и запрещенные препараты. От тебя развиваются психические расстройства. Ты сам давно и с детства неизлечимо болен, ты стольких людей утащил в этот разлом за собой. А теперь меня? Нет, мне не запутаться в твоих паучьих сетях. Я слишком велик и силен для них. Я создан быть одиноким и незабываемым. Только я, я рыба в океане, которая плавает быстрее всех. Согласись, я продержался долго. Но теперь и я безумный. Из-за тебя я вполне осмысленно беседую с гудками в телефонной трубке, часами и днями пялюсь в стену, пока тебя нет, и вижу то, чего не существует. Сияние вокруг твоей головы и рук, когда ты вытаскиваешь меня из темноты, в которую сам и бросаешь. Ты плохо на меня влияешь, как бы хорош ты ни был. Надо мне из тебя выбираться... Я поймал тебя, помнишь, сурок с острыми зубами? А теперь отпускаю. Навсегда. У нас разные дороги. У тебя — пологий скат в преисподнюю, у меня — лестница в небо и в пустоту, которой не нужно бояться. Потому что я страшно от тебя устал и теряю нить естественного хода вещей. Я не хочу сходить с ума. Я тебя отпускаю. Хоть это ничего не меняет, сколько раз уже было? Это никогда не закончится. Только вместе с сердцем. Даже когда я останусь один. Меня будет хранить безумный черный плащ и отблеск тебя, который ошибочно называют моим божественным светом. Он мой. Он никогда не уйдет. С тобой, Серёженька, никаких наркотиков не надо.

Аквариум — Отблеск тебя Сергей Курёхин — Слон и соловей Аквариум - Козлы