Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Наше сотрудничество резко кончилось после насильственной попытки поцеловать меня. После третьей из них. И не потому что я хотел давать Верту шанс исправиться — просто ночью идти и ехать некуда. То есть ни избиение, ни долгая отключка, ни другие унижения не подействовали: человек тронулся на мне до белой горячки, даже обращение в довольно крупную разозлённую змею не остановило домогательств, только заставило его поверить в своеобразный кошмарный сон — короткий и недостаточно убедительный. Почему? Я не имел права подвергать свой народ угрозе разоблачения из-за личных проблем и капризов и, быстро придушив «поклонника», вернулся в морфу мальчишки и цыплёнка. Но я не предполагал, что именно при таких обстоятельствах научусь говорить кому-то «нет», злиться и всё равно испытывать угрызения совести. Можно ли класть на одну чашу весов честь, а на другую — дело всей жизни и не чувствовать себя трусом, выбрав первое? Утром я выцепил сломавшего руку Мэйва и тут же воспользовался возможностью слинять домой под соусом его необычного происшествия и травмы. Глядя в его бледное утомлённое лицо, я понимал и принимал неудобную правду. Что не видел ничего красивее, одухотворённее и более вызывающего доверие. Он Изменчивый. Он мне брат, в сто раз роднее Кси. И он был измучен не меньше меня, хоть и по совершенно другим причинам. А я… я ненавижу вонючих двуногих всеми фибрами души и частицами чешуи. Больше никогда не вернусь на материк. Потом, собирая вещи и программируя Тайлера на длинный перелёт, я чуть остыл и думал, что ненависть заслуживает внимания не меньше, чем любовь. Текст песни зрел, музыку я в себе уже слышал. Тысячи людей до меня писали о грязи. Но что они в ней находили, если росли с ней и были её частью? Нет, людишки ничего не видели. И не нюхали. Сказать о грязи таким способом им в голову не пришло бы. Alien desert. Это не будет лучшей песней или заглавной. Но я назову её именем наш первый альбом. Спи. В пустыне Твой рот набит сухим песком и мёртвыми жуками Спи. Ты днём благословлён тишиной и смертоносным солнцем А ночью они приходят, Обступая твой торчащий над равниной рот Ты их не видишь, глаза склевали птицы, воображение бессильно Но ты их чуешь. Пот и рвота Кровоточащее дыхание Они трогают тебя тошнотворными конечностями Мягкими, бугристыми и пятипалыми Ты не кричишь, боясь проснуться Боясь пробудить себя этим криком И понять, что они окружили тебя Наяву Плохо. Бледно и бездарно. Я смял листок машинально — уж сколько их довелось так разочарованно смять и выбросить, — прицелился к мусорной корзине, но в последний момент передумал и сунул в карман. Черновик пропутешествовал в кармане до самого Гонолулу и чуть не попал в стирку вместе со штанами. В последней чистой футболке, растянутой до колен, — голым я себя даже наедине с собой стеснялся — я прижимался к его бумажному изображению и ревел. Дома, невредимый, владелец двух новеньких гитар. Так какого?.. Наверное, запоздалая истерика после всего пережитого. Демон. Демон, Демон, тварь красивая, бездушная, безукоризненная, Господи, ну ни единого изъяна в тебе нет, не за что зацепиться и дерьмом облить, ну я же знаю, знаю! — твои фото для постеров совершенно не нуждаются в ретуши. Зачем?! Если твои кожные поры не дышат, а источают холод, твои губы — полноводные реки багровой крови, вытащенные из берегов и целиком ужатые в четыре аккуратных контура, твои зрачки — равнодушные пистолетные дула, окаймлённые таким же равнодушным драгоценным камнем. Забыл его название. Аквамарин… нет, аметист. Хотя бриллианты тоже бывают фиолетовыми. И даже чёрными. Я хочу убиться, я тоже хочу не дышать. Твои брови изогнуты в каком-то невысказанном вопросе. Это единственное, что можно назвать условно живым на твоём лице: ими ты разговариваешь с нами, пренебрежительно поднимая, сдвигая или кривя. Я обнимаю бумажного тебя, размазывая слёзы по стене. Как фотограф не сдох задолго до того, как щёлкнул тебя на первом снимке для этой фотосессии? Железные яйца напрокат у кого-то взял? Как я ему завидую. Как я завидую всем, с кем ты когда-либо говорил — и не важно, посредством взглядов, бровей или голоса, но последним я завидую особенно. Как же я завидую тому бойцу отряда с дурацкими эльфийскими ушами, от одного воспоминания кажется, будто в груди бурлят вопли, и боль, и миллион отчаянных вопросов, и самый главный из них: за что? Почему ты меня так истязаешь? Умудряешься мучить собой, находясь хрен знает где и плюя на моё существование. Зачем я наслушался Ксавьера и, поддетый им, подошёл к тебе, приблизившись во второй раз? Блядь, как же я раскаиваюсь, что не сдох тогда в лифте — до того, как ты нашёл меня и принёс в серверную. Лучше бы ты напугал меня тогда до смерти, а не до дурацкого обморока. — Молодой сэр Санктери, вас в приёмной ожидает некий родственник. Представился как Сент-Мэвори. Наверное, дворецкий стучался. Битый час, а то и больше. Но как бы я услышал, весь в соплях и сопливых мыслях, задохнувшись в рыданиях? Деликатный британский лис отвёл взгляд в потолок. Надо идти. То есть умыться ледяной водой, прикрыть опухшие глаза чёлкой и поискать какую-нибудь одежду в соседних комнатах. Стащу у ботаника своего джинсы. Но трусы его не хочу, фу, без трусов пойду, будто кто-то заметит вообще.

* * *

— У нас опять defcon 3¹. Сай переступил черту. Карбоновое солнце хмурится, пока я с наслаждением курю. Верно, не прошло и суток, как я заметал следы за Электрой и насильно вытаскивал Гота из полупьяного дурмана. Но он раздобыл ещё дурмана и утонул в передозе. Энджи жёстко давит на меня возмущением и яростью, я должен ощущать вину — это моя промашка, дыра в отлаженной машине контроля. Ксавьер молчит, не давит, но давится видением моих выцарапанных глаз. Кажется, он хотел бы их съесть. Он бледен и парадоксально соблазнителен, привидение в розовой дизайнерской рубашке и серых кожаных брюках. Всегда любил его манеру одеваться вызывающе, но не быть похожим на томного гея или экзальтированную девушку. Разрешил ему намотать меня рваной чёрной шалью на свою шею последней модной деталью гардероба и в таком виде транспортирую к пострадавшему. Будет весело и жарко, даже ад вспотеет. — Пожалуйста, не кипятись и не надейся на мою так называемо демоническую силу. Я никому не собирался задавать трёпку, — ответил я бешеным мыслям Кси, разреживаясь из компактной человеческой фигуры в непрозрачные занавеси тьмы. — Сайфер — слишком ценный боец. Пусть обиженный сам накажет обидчика. Это высшая сатисфакция, которую я могу ему подарить. Я всегда советуюсь с универсальным оракулом, я уверен, я ручаюсь головой, что так будет лучше. Мы уже обсуждали мои методы, когда Мори склеил твоему брату руку… — Мы не обсуждали, а ссорились, твою мать! Мэйв не игрушка, и я тоже, сволочь, ну когда же ты поймёшь! — Я отсосу ему, и он мигом забудет, что сам кому-то сосал по принуждению. — Вот ты погано шутишь сейчас, да?! — Я отсосу Сент-Мэвори, — повторил я спокойно, обволакивая Ксавьера изнутри и водя дымчатыми губами и языком в глубине его нежного, нервно сокращающегося горла. — Я тот самый мудак, которого все хотят громко и судорожно и мучаются до галлюцинаций или рези в мошонке, а когда получают — горько жалеют, что поддались похоти и что похоть вообще существует в природе. Но Мэйв не пожалеет. Не в этот раз. Я доставлю ему удовольствие, которого никто не испытывал со времён уничтожения Содома и Гоморры. Он перенёс насилие, но он не будет на всю жизнь травмирован Веселым Готом. Потому что его травмирую я. Обещаю. Это мой подчинённый, я беру на себя вину Сая и сам решаю, как её загладить. — Ты сумасшедший, Юлиус, — вздохнул Кси, сдавшись, тёплый и почти безропотный. Я обласкал его с внутренней стороны кожи, с особым вниманием спустившись вниз и осторожно растворив тяжесть в его желудке. Единственное смертное тело, которое я обожаю настолько, потому что оно до костей пропиталось Ангелом и бессчётное число раз принимало моего близнеца в себя. — Но я бы не хотел оставлять кузена одного или, что ещё хуже, наедине с тобой. — И не придётся. Я займусь Мэйвом у нас дома. Теперь это и его дом. — А твой отец… — …согласен. Каким бы хреновым он был папашей, если б не знал, кем вечно заняты его дети, заняты и очарованы. Ревнуешь? — Нет пока. — Хочешь, чтоб я тебе тоже?.. — Ты регулярно имеешь меня с тех пор, как мне минуло тринадцать, и Ангел дал тебе привыкнуть к сексу втроём — с ним, а потом уже и вдвоём — только со мной. Ты имеешь меня прямо сейчас, в виде этого одномерного чёрного тумана, впервые, очень дико, незнакомо и неприлично, ведь я одет, но ощущения в заднице и в паху — почти такие же. Сильные. — Ксавьер странно улыбнулся и выгнул шею. В полузакрытых изумрудных глазах ни намёка на удивление, только привычная меланхолия и требование закончить всё медленно и чувственно. — До того, как ты долетишь до места преступления, Ди… — Я понял. — Я снова вошёл в его рот и горло, но протянулся дальше, насквозь, добравшись дымчатыми пальцами до жарко пульсирующей точки между чуть дрожащих ног, прижался к ней через плотную эластичную перегородку. Мог проникнуть и в самый центр удовольствия, стимулируя клетки простаты из мозга, но зачем, если так изнеженному оборотню привычнее и слаще, словно я трахаю его по старинке, сзади. Как я это делаю? У меня не то что члена — у меня сейчас тела нет и хоть сколько-нибудь ощутимой материи и естества. И всё же я внутри другого тела как любовник, и непонятным образом меня заполняет вкус спермы, её молочный цвет, её плотная консистенция и возбуждающий терпкий запах, когда Ксавьер непозволительно громко дышит и волнующе стонет и быстро кончает — выгнувшись дугой, развратно, со вскриком, всё как я люблю. А тут не получается иначе: быть скромным и стыдливым, при всём его желании и суровом еврейском воспитании. Я выпиваю и осушаю его до того, как семя поднимется по каналу к уретре и брызнет из головки его пениса, и подхватываю на «руки» крепче, падающего. Измочален — неплохо, дезориентирован — слегка, краснеет — постепенно, но неумолимо. Я опять овладел им противоестественным способом, немножко насильно и без ведома Энджи, в самый идиотский и неподходящий момент — и опять ему всё понравилось. — Тебя возбуждает полная беспомощность и покорность? Невозможность пожаловаться на меня? — Как тебе бессовестности вообще хватило спросить?! — Я всё ещё в тебе. И могу повторить. Ксавьер выругался, на полуслоге оборвавшись, с новым приглушенным стоном: я жадно обхватил и обсосал его губы, от души забавляясь. — При всех твоих невыносимых качествах заносчивого засранца и циничного убийцы меня возбуждает твоя безоговорочная надёжность и то, что Ангел наваляет тебе, если во время интимной близости ты сделаешь мне больно, нарочно или нечаянно. Перечисленное тобой — да, тоже неплохо заводит… гад ты неисправимый. Забавно, что Мэйв увидит обожаемого родственника в таком скомпрометированном виде. Но, может, заметив усталость и следы неестественного румянца, не поймёт причину, занятый своими переживаниями. А через пять секунд забудет об этом — так как сам выяснит, на что я способен ради сохранения существующего порядка. И мне смешно. Но я не смешной. Матушка даже посмеяться мне не даёт вволю, без хруста безликой и бесформенной опасности на острых зубах. И всё-таки: после сегодняшнего акта возмещения ущерба в нашей объединённой с Санктери семейке точно не останется никого нормального и не растлённого.

* * *

— Надо же, ты обо мне вспомнил. По какому поводу? Я прячусь под столами не специально. Там лучше думается и рифмуется, и гитара послушной сонной девочкой лежит на коленях. Сравнение пришло не вдруг. Девичьи задницы мне снились накануне, перед отлётом в Гонолулу, хотя я об этом не просил. Три стройные чиксы в лаковых шортиках седлали меня по очереди, постепенно избавляясь от шортиков, но без меня — руки мои были связаны на затылке. В целом унизительно, местами ещё и больно. На помощь звать почему-то не хотелось. Так я весь сон и… Но долой эту мерзкую ночную порнуху. Я внимательно слушаю тебя, мистер Мокрушник. Получаю, как обычно, снежок непроницаемой тишины за шиворот. В ретроспективе мелькают его глаза, лениво пробивающие стекла чёрных очков. Я рад бы найти в его взгляде что-нибудь родное и знакомое, но Демон похож на ненормального красивого робота-убийцу. И на дне его зрачка лучше бы поблёскивал лазерный сердечник или, на крайняк, допотопный красный светодиод терминатора — было бы уместнее и не вводило бы людей в приятные заблуждения. С галантностью отлично отлаженного механизма он подал руку, а я не без колебаний за неё взялся, сминая как можно грубее ткань его сплошной черной перчатки, стараясь прочувствовать сквозь неё согнутые фаланги пальцев и ладонь. Надеюсь, там живая кожа и кость, а не металл. В комнате никого. Это бильярдная, утром и днём в ней не бывает своих или гостей. Мы одни, киллер вблизи кажется легкодоступным, искушение не так-то просто побороть. Но если вздумаю прикоснуться к нему сам, даже если просто попытаюсь — он отпрянет и исчезнет. Откуда знаю? Уже пытался. Ну не нравятся гаду поползновения на царское тело, вечно он всех лапает, а не наоборот. Переводчика-громкоговорителя почему не захватил? Я мысли читать не умею, то есть нечаянно умею, но только не из его проклятой головы. А без рупора в виде чужого рта и языка он всё равно что стена глухая и немая, армированная, с проволокой колючей по периметру. Как же я устал о нём думать. Как устал от сравнений. Устал сочинять глупые, никому не нужные песенки. Устал, устал, устал! Язык появился. Его личный, хоть и неразговорчивый. Засунутый мне в рот. В голове застучало, как кучей молотков по сырому кровавому мясу, я, наверное, дёрнулся, вытягиваясь и обмякая мешком страха и удивления, висел, оторванный от пола, когда полицейской сиреной по телу прокатился приказ: «НЕ ШЕВЕЛИСЬ». Почему? Я дрожу, ноги болтаются, ища опоры, я ведь не кукла и не игрушка, я не могу совсем замереть неподвижно. Но я старался. Только слёзы из глаз лились, в который раз уже, не знаю, зачем и почему их столько, в три ручья. Я рыдал, задерживая сопли и всхлипы внутри, а он медленно ел меня, покусывая и облизывая мокрые солёные губы, язык засовывая то глубже, то вынимая из горла и прохаживаясь им по моим зубам, и потом снова… довольно плавно и ритмично толкал его в меня, словно элегантно трахал в глотку. Сказать, что мне это нравилось? Нет, ни хрена, было больно дышать, я совсем перестал дышать, я не мог, едрить-колотить. Сказать, что это было приятно? Заткнусь лучше. Между ослабевших ног я более чем когда-либо ощущал свой член, его контуры, твёрдые и чёткие, как на блядских картинках в школьном сортире, его жарило, будто изнутри кто-то дров подбрасывал, меня целиком жарило, как при солнечном ударе, но в башке и под резинкой штанов особенно припекало и кошмарило. Я хрипел, не в силах вздохнуть, я не очень быстро понял, что именно я издаю какие-то звуки, а может, это были предсмертные стоны. Одно хорошо. Мне хватило мозгов не отвечать ему на «поцелуй», не пытаться тоже чем-то вкусным нализаться, хотя его плотно прижатые губы казались чистой первосортной наркоманией. Меня от сладости конкретно мутило, сука, у киллера было дыхание, он дышит, он дышал мне в рот, я сию секунду готов был кончить, ощущения новые и охуенные, но при этом словно миллион лет испытывались и обкатывались, а сейчас до меня дошли, мой черёд и мой выход к ним, они меня ждали. Я невольно ревел теперь от того, что не мог сам к себе прикоснуться, член жёгся и болел, требуя, чтоб я немедленно как-то решил проблему. Я был на грани нервного срыва и очень боялся, что в истерике заору, всё испортив. Или меня вырвет от страха и отчаяния. Как, блядь, ну вот как он доводит до верёвки, карниза и вскрытых вен одним своим приходом и одним несчастным небрежным засосом? Я дважды труп, мне стыдно, мне грязно, и я не прекратил реветь. — Умойся. Я на полу. В миллиметре от моего сопливого носа его правый ботинок, до блеска натёртый. В этот момент я не помню, как говорил с Мэйвом, как он меня вдохновил и обнадёжил, я не помню, что нам в Хайер-билдинг дарят студию, я не помню обещание помощи, обещание верности и доверия, я не очень помню, как меня зовут и где я нахожусь. Я никто, и я буду есть песок или грызть паркет, чтоб угодить ему. Опухшие плачущие глаза плохо видят, но я не осмеливаюсь их закрыть. Я жалкий, позорище своего рода и клана. Ботинок отдаляется и расплывается, ничего не в фокусе, еле вижу какие-то серые и жёлтые пятна, я хочу вырвать себе глазные яблоки и умереть. Хотя даже не умру достойно. — Забыли. Нет! Я разбил коленку, выбегая, я чуть не разбил вторую, прибегая. Не вписался в дверь дважды. И холодная вода была недостаточно холодной, я бы предпочёл ледяную. — Здесь. С… слушаю. — Расхотелось. — Белое, вечно будто вывалянное в кондитерской пудре лицо улыбается, губы кажутся злыми и чёрными. — Утром. Может, я подобрею. Это не всё. В голову врывается не оброненное голосом продолжение: Подрочи на мой портрет. Передёрни хорошенько, малыш. Я хочу видеть твои яички пустыми. Разденься догола, мне нравятся твои ляжки и то, что ты между ними так старательно прячешь и зажимаешь. Я знаю, ты без трусов. Не бойся, я никому не скажу. Ляг поперёк кроватки и смотри на меня, пока занят делом. Осторожнее, не кончи в штаны, пока не добежал. Мы поиграем завтра в мою игру. Обманем несколько зрителей. Но только если будешь послушным. Занимайся этим полностью голым. Спи и будь голым всю ночь. Разрисуй молочной радугой одеяло. Я хочу, чтоб утренняя горничная выбежала из твоей комнаты красная и возбуждённая, как застуканная школьница. Теперь всё. Начищенные ботинки унесли его прочь. Сволочь. Знает, как я стесняюсь! О каждом моём подростковом прыще знает! Но я покорно улёгся в чём мать родила и вперился, как маньяк, в постер. В другой постер, в чужой, в новый. Вне всяких сомнений: мокрушник приказал поменять его, пока мы тусили в бильярдной. Теперь вместо него, стоящего в каком-то тёмном переулке в застёгнутой наглухо форме с алой нашивкой на рукаве, был он, сидящий в… не знаю где, на каком-то окне. Кажется, он был примерно как я — в чём его папа родил. А отличался тем, что кто-то щедро разукрасил его по всему телу серебряной краской, обул обратно в форменные ботинки, одел в тонкие перчатки и красиво разложил так, чтоб продать на сайт эротики, а не порно. Но за целомудренно сложенными бёдрами киллера я ухитрился разглядеть нечто такое, отчего всю ночь не спал. И рука очень устала.