Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

— Отец? Не нравился бы ему мой раздражающе чистый мальчишеский голос — не говорил бы вслух. Не звал бы его вслух так. Но зову. Он нежно и кроваво улыбается, заключая меня в потрескивающие ледком объятья. Это не метафора: лёд трещит, ломаясь и отслаиваясь тоненькими кусочками с поверхности его кожи, с локтей и шеи, с самых подвижных оголённых участков тела. Он долго сидел в медитации и успел буквально зарасти и закаменеть. Заворожил меня острыми брызгами-осколками, голубовато сверкающими на солнце. Папочка, не того из нас эти перепуганные смертные зовут отмороженным. Ты — истинный Ice devil, а я — дьявол-младший, baby-junior. Наш приветственный поцелуй мог бы обрушить преисподнюю. Ты не родитель мне — и это ещё слабо сказано; а я не ребёнок твой — и между ног моих пульсирует двойной пульс: и твой, и мой, предельно слившийся воедино. Но длится это, по обыкновению, минуту, ты отталкиваешь меня, а я одновременно вырываюсь из твёрдых ледяных рук. Когда-то мы, будучи едва знакомыми, проводили ночи вместе. Я — испуганный, условно новорождённый тобой, с виду — трудный, никем не понятый подросток. Ты — мой первый друг и утешитель, не торопившийся сознаваться в акте рождения. Но ты не воспользовался моим невежеством, вопросы живого тела и телесные потребности не были твоими вопросами и потребностями, ты просто хотел быть ко мне ближе, так ты своеобразно держал всё под контролем. Всё время держал меня на виду, круглые сутки, спящим и бодрствующим, одетым и голым. И эстетика моей обнажённости повлияла на время признания. Ты обронил коротко и небрежно, в двух заветных словах — и продолжил с удовольствием обвивать мою наготу толстыми змеиными кольцами. Это едва ли не единственная вещь в мире, из-за которой я краснел. Отец. Ты ходил по линии запрета, не перешагивая её, но протягивая за неё длинный раздвоенный язык. Ты ласкал меня им, и всегда в устрашающем двадцатиметровом облике библейского архизла. Я не мог поверить, что я тебе сын, что я… тоже так смогу. Научусь. Ты ломал преграды в моих мозгах, одну за одной, пока я не подтвердил, что в этом мире нет для меня ничего невозможного и невыполнимого. Господин Смерть передавал мне секреты своего искусства, а ты — удобно усаживал меня среди своих изгибов, ты занимал всю комнату, ты был поистине огромен и ужасен, любой бы обделался при взгляде на твою раскрытую многозубую пасть, а затем свихнулся бы — увидев далее твои неярко тлеющие разные глаза. Ты был голоден, жаден и очень страстен. Ты упивался мной, но я, как оказалось, упивался куда больше — через гладкие чешуйчатые мембраны, через твой рот, через тот правый глаз… в меня вливалась первобытная темнота. Она не была твоей или моей, она была Той Самой. Ты передавал мне Мать, был её проводником и перевозчиком в мир. Ты возразишь с насмешкой — мы занимались кровосмесительным сексом: тонким, вывернутым наизнанку на грани психически здоровых настроек. А я скажу — мы занимались смешением не крови, а Тьмы, восстановлением семьи в полных правах. И не подозревай подвохов. Четырнадцатилетний мальчик охотно давал тебе оплести свой член, намотаться в несколько слоёв, ведь твой язык такой длинный… стиснуть в одном положении на несколько часов, присосаться и держать. Твой выпуклый лоб раз в пять шире моего, но ты умудрялся ласково и заботливо прижимать его к моему лбу и к носу, пока я напряженно изгибался и выворачивался, ругал тебя на чем свет стоит, кончал и просил отпустить уже меня, а ты не отпускал, мы продолжали — в меня должно было погрузиться несколько морей темноты. Если бы нас судили за разврат, я бы честно сказал присяжным, что мы не трахались. Ты делал вещь похуже и посерьёзней, чем что-то твоё, засунутое во что-то моё — в область рта или человеческих гениталий. И впоследствии ты научил меня проделывать эту вещь с другими, просто так, не в благодарность, не ответом на мою покорность. И покорным я вовсе не был. Мне просто нравилась интимная близость с огромным шипящим змеем, мне нравилось лежать и висеть перед тобой нагишом и ощущать нечто большее, чем банальное распутство и извращённость. Твоя сосредоточенность перечёркивала мысли, что наша постельная забава сексуальна: секс и грязно запачканные постели ты оставлял на работе. Моё тело сразу после рождения было слишком примитивным, смешным в постоянной эрекции и противно горячим. Но с каждым актом такой близости оно менялось, становилось послушнее и безразличнее к бренным соблазнам, быстрее и легче бралось под контроль, все его системы и подсистемы. Я учился видеть себя насквозь и вглубь, выбрасывать из мозга дополнительные механические руки-щупы, преобразовывать с их помощью мягкие многоклеточные органы, доводить себя дальше до совершенства. А ты, ставя точки и запятые в преподавании этой науки, всё же доводил меня до оргазма. Ты любил меня. Ты и сейчас меня так любишь. Но моё обучение закончено, я вырос, я изменился, нам больше не нужно, чтоб я демонстрировал тебе мою наготу. А если нужно — ты и без надоедливого раздевания видишь меня голым под одеждой. Мне приятно это ощущение. Твоё неиссякаемое внимание. Отец. Ты опять меня взял на руки, как девушку. На что ты намекаешь? Я сегодня буду дорогой шлюхой? — Да. — Он курит мне в лицо. — Ты разозлил свою семью, настоящую и будущую. Ты подставил близких под удар. Ты виноват. Их нужно ублажить, чтобы маятник качнувшегося обратно равновесия не снёс им разгорячённые головы. Не трудись над поэмами и сборником сонетов-извинений, тебя боготворят не за изящную словесность. Ты знаешь, что делать. — С кем? Два брата Санктери? — Три брата Санктери. — Я не готов… — Само собой. Ты сломаешь тонкого, ты отравишь восприимчивого, ты разотрёшь в порошок твёрдого, ты испаришь скользкого и текучего, ты отыщешь брешь, унюхаешь уязвимость, ты вонзишься шипом в рану, а если не будет ран, то найдутся шрамы. Но ты ничего не сделаешь с тем, кого ты боишься. Тебя настиг соперник, влез в твой собственный изъян. Ты совершенен, сын, но недостаточно. Признай. Что ты. Боишься. — Нет, не боюсь. — Боишься. Засыпаешь и видишь во снах не Ангела. Взвешиваешь все «за» и «против», не веришь, но всё равно опасаешься — что малец справится. Ты боишься недооценить соперника. И боишься переоценить. Знаешь, что больше всего тебя озадачило? Ты не смог дать адекватную оценку. Ты вдруг перестал зрить ясно, в корень. Ты учился наводить ужас, вытаскивать его из первобытных щелей и потайных карманов, ты чистый инстинктивный кошмар, они не могут объяснить, почему проседают перед тобой, бледные и зелёные: они просто это делают, не рассуждая, не спрашивая себя, чего именно в тебе надо бояться и обмирать. А теперь скажи, чего боишься сам. Способен ли ты объясниться. — Я уже выразил протест. Я не боюсь. — Хорошо. Возражай, но я хочу услышать, что не так с Ману в твоём восприятии. «Это трудные слова», — добавил зелёный глаз демона. «Это неприятные слова, не дай им унизить тебя», — перебил чернильно-чёрный глаз демона. — Я ничей. И есть ряд вещей, которые мои. Я держу их под контролем, весь в тебя. И мне это нравится. Я вижу в Ману угрозу, потому что он… не хочет быть моей вещью. Значит, он хочет контроля надо мной. А это невозможно. И мне такое не нужно. — А что тебя напугало? — Не напугало! — Нет, напугало! И ты вовсе не ничей. Ты принадлежишь Ангелу. — Тем более! Этот мелкий перевёртыш ничего не получит, и он ничего не значит! — Юлиус, ты кричишь. А значит, этот «мелкий» добился очень многого. И добьётся ещё большего. А ты — не уйдёшь из моего розария, пока не произнесёшь это. — Не буду. — Произнесёшь. — Не буду! Но я намертво оседлал бедра отца, не отлипнуть, не отклеиться, и его сила темптера стягивала и скручивала меня, как в гравитационном колодце-водовороте, потихоньку крала и растаскивала меня, размывала и расщепляла видимые и невидимые границы моего сознания, да и тела тоже. «Разве он не жалкий малолетний засранец, чтобы удостаиваться такой чести — твоей смерти по его вине? — насмехался теперь зелёный глаз отца. — Он довёл тебя до слепого упрямства, и ты дашь засосать себя в воронку ада во имя своей неправоты и пропадёшь для мира на десять долгих дней?» Ненавижу это, но отец прав. Мануэль не заслужил чести отправить меня на тот свет. Ну или — пока не заслужил. Я боюсь, что он окажется достоин. Быть не сладкой начинкой в групповом секс-сэндвиче, не рабом в ошейнике, сгоревшим в моем ультрафиолете на второй день и дающим пользовать пустую оболочку. Я боюсь, что он не растворится во мне. А начнёт растворять меня. Размывать, как только что размывало могущество крови Люцифера. Но он же не нашей крови, чтобы быть концентратом силы, равным мне. У меня нет времени и желания на равного, я не хочу отношений, я не хочу любви, я не понимаю её, и те рабы — мои десертные конфеты, а не спутники, всякий раз новые леденцы и сахарные лакомства, и я меняю их чаще, чем перчатки. Я не хочу, чтобы Ману вставал на моём пути и мешал мне по нему идти. Я боюсь, он вгрызётся в меня достаточно, чтобы начать что-то для меня значить. И обрушит всё остальное, что мне дорого и значимо. Отец, я достаточно повинился? — Мой приказ неизменен. Три брата Санктери. Но третьего можешь испытывать, истязать и обманывать. Когда разойдёшься, открывая новые горизонты причинения боли и страдания, вспомни, что твоя безнаказанность — красивая ложь, не более чем дутый имидж бога-антигероя для поклонников. Помни, что за всё заплатишь. Тьма тоже тебя испытывает. — Разве я могу быть для Матери слишком плохим? Неугодным в мерзости? — Не можешь. Ей неведома справедливость, её симпатия недостижима, её расположение — миф, она — безбрежное всё и ничто, а ты — её страж, её форма и проекция, единственное дитя и сокровище сокровищ. «Но…» — начал чернильный глаз и хитро прищурился. «Но иногда…» — продолжил зелёный и тут же закрылся. Гравитационная ловушка схлопнулась в пыль, на теле отца меня ничего не держало. Я поцеловал ему руку и пошёл по извилистой гравийной дорожке из розария. Спокойный любящий голос догнал мою голову в гараже и ввинтился в висок гладкой ртутной пулей: «Но иногда она смотрит глазами жертвы, а не палача».

* * *

От снов хотелось удавиться. Никакого секса, насилия, рек крови, распутных девиц или, ещё того хуже, распутных парней. Ничего такого. Зато был цветочный магазин, я сортировал семена и принимал из фургона мешки с землёй, какой-то старик в красной кепке учил меня составлять и украшать букеты, я занимался этим по многу часов, а вечером, уставший, ел горячий суп и шёл спать наверх, в подсобку. И так изо дня в день: мне приснилось, что я занимаюсь этим полжизни. А ещё — что я счастлив. Мирное, серое, неприметное существование. И какое-то абсолютно не еврейское. И супы я ненавижу. Пока чистил зубы, сожалел о Мике с Вертом. Да, люди отвратны, да, люди бесят, да, не оправдывают даже самые скромные ожидания. Но я прое… позорно профукал возможность потренироваться гитарной игре в команде. Я опять один. Могу отработать плотность звука, чистый и грязный с дисторшн, могу записать миллиард сольных и ритм-партий, но на этом всё. А ведь ещё хотелось бы совместить их с партией баса. Чёрт. Надо было просить вместо Стратокастера Fender Precision Bass, теперь Кси меня с такими заявлениями в жопу пошлёт. Колокольчик звенит, всех на завтрак зовут. Да на кой хрен мне завтрак?! Ладно, пойду хоть поздороваюсь с мессиром папчиком и постараюсь не расшибиться о порнушные губы и скулы киллера, если он тоже припрётся в столовую. От обещанных им «игр» мороз по яйцам и позвоночнику. Утопил в ванне зубную щётку, не специально. Задержался, редактируя свежий черновик. Какой по счету была рана? От уха к уху порез-улыбка Затёрта солью как бальзамом В крови немного, в чёрной… липкой На коже карта швов и шрамов Мой доктор — лезвие, у нас роман Он режет снова, я смотрю прямо Шепчу «больной» и «наркоман» Как глубоко нужно влезть в тело, Чтобы лекарство лечило душу? Если она окаменела… И если мост к ней давно разрушен Мой «врач» целует остро кожу Находит место, ещё живое Он очень нежен… осторожен И «раздевает» слой за слоем Я не пугаюсь отражения, Всмотревшись в плоть наго-бесстыжую Прошу у зеркала прощения, Вонзаясь в шрам уже заживший На первый взгляд выглядит не закончено. Но очень жирно и потроллит слушателя — в бесконечной рекурсии исправить неисправимое и вылечить неизлечимое. Оставляю. В столовой аншлаг из иномирных гостей мессира, французик угощает их, наверное, красной протоплазмой и файерболами, но меня кормит печёной форелью. Сижу мордой в тарелку, весь ни при чём, пусть галдят на своём проклятом шипящем наречии без меня. Отдуваясь после вкусного обжорства, я вспоминаю про брошенную школу, забиваю, хоть и нервничаю немного — раз я вернулся, то меня наверняка обратно учиться заставят. И пока меня с этим не схватили за жопу, надо гулять, гулять, валить быстренько из особняка. Но всё это происходит в счастливой параллельной реальности, как тот сон с цветочным магазином, пока я ковыляю по лестнице с четвёртого этажа на первый и бурно фантазирую. А в этой реальности мне не получить спокойно форель на завтрак, потому что мокрушник перегородил мне путь, а вместо шлагбаумов и бетонных блоков использовал Мэйва. И что-то с ним нехорошее сделал. Как будто собрался его в порно снимать, и не в каком-то дешёвом второсортном, а в порно… с собой. Я думал, что никогда не сглотну ежа, поселившегося в горле, отвечая, нравится ли мне проапгрейженный кузен. А потом эврика: раз нравится, то надо его отнять, пока он тёплый и ни хрена не соображает. Сначала пожрать отвести, познакомить с мессиром, неуважительно поржать с того, как они общаются, а потом — всё, никаких левых, только он, только я и экскурсия по дому. Надеюсь, хоть сегодня я не накосячу, если ко мне будут приставать. До меня вдруг дошло, что Сент-Мэвори — особый сорт героина, то есть маньяка озабоченного. Все эти дурацкие и как бы бессмысленные хороводы, которые он годами водил вокруг ботана моего, встали ровными картинками, непустыми и осмысленными. Я не могу заглянуть к себе в нутро и поинтересоваться, что я на это скажу теперь: мне противна сама мысль о голом брателле, это же овергадкая гадость, кошмар кошмарищ. Но зато Мэйв… не противный совсем. Ростом с мессира папчика и тоже довольно тощий, хоть и не костлявый, и всегда добрый ко мне… как и мессир, да. Я чуть не брякнул вопросец, когда именно он начнёт ко мне приставать. Голос у кузена после всех траблов с сигаретами и больницами просто секс, заслушаться можно. Песня о лезвиях так и просится ему в рот. Пошлю, как пошляк. Немножко стыдно, но весело. Уберкиллер чуть подпортил мне настрой под конец домашней прогулки, обдав волной нестерпимого возбуждения, но быстро свалил. А в чувство привёл подарочком. Засунул мне его за шиворот вместе с коротко выплюнутой инструкцией и едким комментарием на тему, где он его взял. Да какая уже разница, где? Если это ключ, двояковыпуклый и тяжёлый, как дюжина пальчиковых батареек — или как одна синяя атомная производства корпорации. Ключ от студии-трансформер. Верую, что бог есть. Даже такой подлый и хитрожопый, как наш еврейский Саваоф.