Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Пару дней он счастлив, несмотря на то, что в прозрачном водоёме его музыки плавают трупы чужой несчастной любви, сбрасываются токсичные отходы предательств и постыдных разоблачений. Он лечит Сент-Мэвори незнакомой многочасовой работой и — немножко отходя за рамки приличий — собственным телом; он не ссорится с Ксавьером, несмотря на то, что поводов масса, и ограничивается издевательскими подколами; он беседует с Демоном смело и решительно, но только во внутренних диалогах и в строчках песен; он образцовый друг, брат, гитарист и идейный лидер группы. Пара дней — слишком мало, чтобы наесться, но достаточно, чтобы привыкнуть. Это не мир вокруг него преображался, наполняясь красотой и праздником, это он сам пребывал в блаженстве и эйфории, отгородившись от всех бед. Пребывал бы и дольше. Но третьего дня на его одинокую постель легла тень, от которой одеяло начало отсыревать, покрывшись холодным, быстро тающим в тропическом воздухе инеем. Ману спал некрепко и проснулся, и вот тогда мягкий хриплый голос старшего сатаны выдернул его из иллюзорного моря спокойствия: — Барабанщик, звукорежиссер, целая живая чернокожая секс-бомба за синтезатором. Большой переполох в маленьком Териантрополисе¹. А дальше что? — А? — Некоторое время, забыв испугаться вторжения, он тупо переваривает услышанное. Лицо преображается осмысленностью, хотя мозг ещё спит. — Ну, репетиция… — Действительно, пора порепетировать исполнение песен по-настоящему, из тоскливого и заунывного детсада превратить в сносный рыночный продукт, свести воедино все партии и даже сберечь их для пущей важности на алмазном носителе. Ну а дальше, дальше? Мануэль завис. Детскими полусонными глазами взмолился не мучить его эффектными, но такими невыносимыми паузами. — Ты хотел быть знаменитым, мальчик мой. Как, по-твоему, ты прославишься? Как тебя услышат? Кто тебя грамотно растиражирует, чтоб затем продавать миллионам? Корпорация вовлечена в людскую энергетическую отрасль, тяжёлую металлургию, производство предметов роскоши и биржевые махинации — но не в музыкальную индустрию. Кто тебе поможет? Наконец глаза Ману вырвались из дымки сна, расширенные и максимально округлённые, пронизанные сильной паникой. Но словарного запаса под своё ополоумевшее состояние он опять не наскрёб, пискнул что-то, и темптер нашёл под одеялом его слабую дрожащую руку. Ласково сжал. «Информация за информацию. Моя помощь не будет бесплатной». Об этом ты сейчас думаешь. И боишься. Не бойся. Ты достойный товар для моей лучшей сделки. Ты, твоя свежесть, твои подростковые шишки и ссадины. “Доверься тьме, когда будешь падать, закрой глаза — и монстр подхватит тебя”. Кто сочинил это? Ты сочинил. Однако твой возраст — слишком крупный и очевидный козырь, припудрим личико и спрячем губы-вишенки, чтобы жертвы подольше гадали, на каком героине ты сидишь, юный творец и вундеркинд. Луна сегодня близко подошла к Земле, на Вайкики большие волны… и большие боссы из Warner Music. Не ной, что не готов, жизненные экзамены всегда внезапны, всегда не к месту и не ко времени. К тому же, послушай-ка… разве кто-то способен подготовиться к собственному похищению? — Так как мы поступим? Белый удав рывком вскочил с постели и заскакал по комнате, одеваясь.

* * *

Предатели любят крыши. Как правило, там негде прятаться, зато легко столкнуть противника наземь, когда и если мирные переговоры заходят в тупик. Чаще когда, чем если. В данном случае сталкивать будут меня. Потому что у моего визави три пары крыльев, а у меня… Отец ещё в день нашего знакомства сказал, что у меня тоже есть крылья, хоть и парой меньше, и они выросли — за первые два года жизни на земле. Но я ещё слишком неумелый и зелёный, чтоб уверенно ими пользоваться — даже на малой родине, в Верхнем аду. Пикировать вниз будет крайне скучно, этажей в Госпитале маловато — не то что лететь с верхушки Хайер-билдинг. Но встречаться на крыше моего небоскрёба предатель не пожелал. Предсказуемый. Или знает о предмете переговоров больше меня. Мы вообще-то не тратили время на болтологию. Он показал, чего жаждет в обмен, без изысков, простым жестом. То есть он меня сграбастал одной рукой, и силищи в руке было столько, что Мать внутри меня тоже сдвинулась — на тот метр, на который меня протащило вперёд по крыше и прижало к широченной груди. Я поднял голову, невольно изумляясь. Зачем ты здесь такой потерялся? Мирок-то слишком чахлый, цель не твоего формата, пища скудная, мимо параметров. И на кой я тебе сдался? Тощий, немножко дохлый и не вкусный, под стать миру. Его глаза со мной в корне не согласны. Гипнотизируют красотой и сумасшествием, бинарным кодом в них прописано желание. Бинарным — потому что либо «да», либо «нет», единица или ноль. Я практически завидую. Хотел бы, чтоб и для меня всё было так просто. Мой выход. Голых жестов тут не хватит, так что я ввинчиваюсь в его пьяный мозг штопором и в подробностях рисую логово ELSSAD: медленно втолковываю, что его плотным кольцом обступит ещё с десяток сексуальных тел, которые я скрупулёзно отбирал сам, что я их возглавляю и рано или поздно тоже окажусь под крышкой главного обеденного блюда на его столе. Добавляю, что на сто двадцать втором этаже небоскрёба его золотая вишенка на торте иногда дремлет, устав от работы, и когда злоумышленнику станет совсем невмоготу любоваться ею издалека — в заранее обусловленный день и час я ослеплю систему телеметрии и сам ненадолго отведу пронзающий взгляд в сторону, чтобы сбить гончих со следа и предоставить побольше форы. Тут уж любой преступник уйдёт далеко и успеет насладиться трофеем. Мало? Я срезаю с надменного лица фарфоровую шелуху, нет кожи, нет мяса. Снимаю и череп. Остаётся мрак, мёртвый и обнажённый. Два фиолетовых кристалла сияют в нём одиноко и горделиво. Хочешь протянуть руку, хочешь потрогать? Не торопись, не обожги глазки. Рано врываешься, это место не готово принять тебя как гостя. Радуйся, что смотришь не как враг. Я покажу тебе свой кусок фундамента ещё и ещё, когда пожелаешь, побродишь там, всё поизучаешь. Может, даже откроешь знание, которого нет в твоих библиотеках создателя. Но взамен… я попрошу очень многое: побыть для меня не сладострастным маньяком, а проводником в забытые времена. Сюрприз: мне слили информацию об Архивариусах. Пусть Время искусственно и официально не существует, но, как и у любой синтетической науки, у него есть свой храм, жрецы и адепты. Мне нужно за картину глобального генезиса, на изнанку холста. Найти художника, прийти к истоку. Увидеть маяк и убедиться, что я рождён не напрасно. Понять, как именно рождён, по центру или по краю области Светотьмы. Я не сомневаюсь, что навечно погряз в тёмной стороне, но я хочу видеть первоначальную форму, из которой отлит. Я не рассчитываю задать художнику неприятные вопросы, но кое-какое объяснение он мне всё-таки задолжал. Предатель медлит. Его изумление не меньше моего. Что ж, если силы равны, я потяну чашу весов на себя. Нечестно? А мне скучно — ждать трусливого и нерешительного. Готов лишний раз послушать, какой я сволочной. Болтология в бой. — Дезерэтт, ты официально войдёшь в семью. В одном ряду с отцом, братом, с плодами восхитительного преступления. Я всё улажу. — Нет. И ты не всемогущ. Никто не всемогущ. Смешно, ведь именно тебе позарез нужна моя помощь, Юлиус. «Нет — не согласен» или «нет — предложи больше»? Я повертел маску безразличной надменности, не спеша прикрепить её обратно на лицо. До этой стадии переговоров я не доходил — мне ещё никто не отказывал. Но и с крыши меня что-то не торопятся сбрасывать. Вопреки доводам логики и здравого смысла я забил на подбор новых убедительных аргументов и упиваюсь тем, какой он огромный. И речь тут не о двух с лишним метрах плотского безумия: внутри он намного больше, чем хватает глаз для обзора, и тысячи глаз мне тоже не хватит, и никому не хватит, и представить это в мозгах тоже нельзя, только прикоснуться к малой части — но с трудом, задействовав все резервы воображения. То же самое, что заставить себя по круглой солёной капле представить океан и его шторма. Я представил. Дезерэтт мог бы устлать собой тьму, пышным ковром цветов и поцелуев, заполнить всю. Мог. Не захотел. — Я прошу. Не приказываю. — Ты торговался. — Серафим загнул правое верхнее крыло. — Я прекратил. Понял, что с тобой так нельзя. — Ты проиграешь на моей слабости, малыш. Выбери силу. — Я перестаю понимать, о чём мы спорим. — Во дворце Люцифера с пониманием у тебя проблем не было. — Мы настолько топорно подходим к вопросу горячей химии между нами? Ты к этому всё сведёшь? Ты раб своего желания? — Ты узнаешь меня достаточно, чтобы не путаться в градациях желания. Но мне нужно, чтоб ты этого захотел. Чтоб перестал заботиться сугубо о своём интересе. — Дезерэтт симметрично загнул левое крыло. У меня мелькнула любопытная мысль, что для него это что-то вроде загибания пальцев — невербальный сигнал, чуть ли не мимика, только не лицевая, а… И симметрия жеста как бы сообщает, что он согласен. Но я могу ошибаться. — Посягаешь на мою душевную близость? Это — предмет сделки? — Мы опять торгуемся? — Нет. Моя душа живёт в другом теле, Дэз. — Я хочу лично убедиться. Дай мне десяток лет. — У меня нет выбора. Ты диктуешь условия. — Мы можем разойтись, каждый останется при своём. — Но только ты способен мне помочь. И ты без зазрения совести пользуешься этим. — Как и ты. Всегда готовый выслушать, что ты сволочь, но получить желаемое. — Мысли… — читал меня с большого расстояния, чёрт возьми. — Чувства… — Он улыбнулся, серые расплавленные глаза разверзлись многоугольными игольчатыми дырами. Не нравится, а всё равно смотрю. Неповторимый ад в миниатюре. — Так сильно хочешь меня, ангел-преступник? — Так сильно боишься проиграть, демон-солдат? Вот сейчас мне пора одуматься и отступить. Говорили, он дурак. Ну да, конечно. — Пусть это будет настоящей игрой. Введём в неё правила. У каждого в рукаве будет чёрно-белый джокер. А на лоб приклеена самая провальная комбинация соперника — его уязвимое место. Я пишу тебе своё, ты легко угадаешь по количеству букв. Дэз сотворил из ночного воздуха красный маркер и игральную колоду карт. Я выбрал бубновую двойку, быстро и неразборчиво черканул “Angie”, перевернул рубашкой вверх и уголком сунул под край приваренной к его лбу микросхемы. — Мой черёд. — Он вытащил крестовую двойку и… странно, букв было столько же. И начиналось тоже на букву «А». Сераф послюнявил карту и припечатал мне между бровей. Обычно заключение сделки завершается рукопожатием. Зачем меня целовать? Но он выглядел довольным. Я подавил позыв вытереть губы. — Когда ты отведёшь меня к Архивариусам? — Когда Ксавьер будет моим. — Пока он будет в твоей власти, ты меньше всего захочешь отвлекаться на мои капризы. — Верно. Но ты большой мальчик, я отворю тебе дверь поезда и вручу билет, и пока все будут меня ловить, проклинать и материть, ты самостоятельно отправишься в путешествие к центру зарождения мира. — Значит, не до и не после? Во время суматохи? — А что тебе не нравится? Ты слишком важная фигура, чтоб пропадать в мирное дежурство, тебя быстро хватятся, вопросов не оберёшься. — Никто не посмеет допрашивать меня. — Двойка бубен очень даже посмеет. Знаешь, Ди, почему я согласился? На джокерах мы напишем те же имена, что и на самых слабых картах. В наших тайных силах одновременно скрыт источник наших уязвимостей. — Но я ещё не знаю, где в тебе уязвимость. — Спроси у отца? Крохотулечка демон. Он звучно рассмеялся, довольный тем, как я скривил губы, распрямил крылья и улетел. Один взмах перенёс его за шесть тысяч километров: я нащупал его ауру сверхгиганта в Японии. Снова почти позавидовал и отклеил со лба карту. Не подсматривал, убрал в карман. Игра в разгаре, играть надо честно. Башня Светотьмы не поприветствует шулера.

* * *

— Эти ребята профессионально умеют делать деньги, любят деньги и не очень любят просаживать их зря. Фактически они в Гонолулу на отдыхе, но большой бизнес не отпускает их ни днём, ни ночью, и они продолжают списываться и созваниваться с главами своих финансовых департаментов, загорая в шезлонге, трахая элитных проституток и попивая холодные тропические коктейли. Они хорошо скрывают частную жизнь от посторонних, да и мало интересуют папарацци, охочих до их звёзд-подопечных, а не до них самих. Поэтому никто не знает, что два директора с заместителями остановились в этом отеле, хотя их даже регистрировали под настоящими именами. Они могут быть не рады внезапному вторжению, поэтому ты уж постарайся вдохнуть поглубже и уложиться в шестидесятисекундную речь. Прояви всё своё животное очарование, срази манерами и голосом. Не думай. Ощущай их добычей — большими жирными курами, а себя — удавом. — Темптер, превратившийся в некую свою земную копию в потертых джинсах, армейских сапогах и мотоциклетной куртке, указал на белую дверь с серебряной табличкой «413», немного не сочетавшуюся с бревенчатым домиком в кантри-стиле. — Апартаменты пятикомнатные, не блуждай там, а сразу бегом на балкон: они сели за первый завтрак. — Мессир, мессир! — конечно, он такой уверенный в себе и не замечает, что я сейчас от волнения грохнусь. — Я боюсь наложить в штаны. Я… да я не знаю вообще, что говорить! — Пока я в этом облике, не зови меня мессиром, ну странно же звучит. Я Арчер. — Они меня съедят! — У их телохранителей пересменка, у тебя в запасе три минуты. Я в фойе покурю. — Мессир! Ага, где там, он испарился в своём неповторимом стиле, без следа. На крыльце под дверью лежала пластиковая карточка — они тут служат вместо ключей, вставляются вертикально в замок. С двух сторон они белые, но мою измарал красный нестираемый маркер. Чей-то крупный угловатый почерк аж сочился краской от ехидства, я услышал в голове этот холодный и засовывающий в могилу голос, пока читал: «Ты серьёзно боишься их отказа больше, чем моего? ²» Моё сумасшедше колотящееся сердце спотыкается и ложится. Живым мертвецом я прохожу на отнимающихся ногах путь от порога до… пожалуй, до террасы: для простого балкона тут слишком просторно и всё увито зеленью. Одна женщина и три мужчины в том возрасте, что я обычно называю «старые пердуны», сидят за овальным столом, пьют что-то, но тарелки ещё пустые. Наверное, столик из ресторана прикатит как раз их секьюрити. С минуты на минуту. В груди появляется стук, но такой сильный, что в ушах шумит скорый поезд. Я говорю и не слышу себя, только перевожу взгляд с одного лица на другое, на третье, машинально отмечаю, что они загорелые, в меру морщинистые и… ухоженные, что ли. Выглядят в сто раз лучше, чем мать, хотя она их моложе. Смотрю на мужчин, внимания дамочки боюсь. А вдруг она у них самая главная? Но я прекращаю думать вредоносные мысли, пока рот что-то выговаривает, мои шестьдесят секунд давно на исходе, а меня не перебили, не прервали и не попросили уйти. Я судорожно вздыхаю, сжимая ладони вместе. В следующий момент я стою ногами на их столе. И, клянусь, не знаю, как я там оказался. Забрался выше перил, меня обдувает свежий ветер с океана, я вспоминаю, что мессир говорил о Луне и её приливных силах, а шум локомотива в ушах наконец-то ослабевает. — …а демозаписи вы получите сегодня по почте с пометкой “Ice Devil”. По аналоговой, разумеется, мини-CD принесёт курьер: я не хочу, чтобы цифровые копии попали к вам в папку «Спам» и в мусор. Но их затем отправлю тоже, по первому требованию. Вы опасаетесь, что получите очередную заунывную песенку о любви в нише фальшивого independent, которая давно заполнена и переполнена, или экспериментальный арт- и психоделик-рок, который не раскупался нормально со времён Pink Floyd. Я предлагаю вам тяжёлое звучание альтернативы, намного тяжелее NIN и Ministry, но достаточно мелодичное для клубных танцполов — в сочетании с фасадом поп-бойзбэнда, который соберёт вам полную кассу и стадионы. Со мной в группе будут ещё четверо — такие же, как я. Или ещё лучше. Всмотритесь, а я ведь даже не вокалист. Я разговариваю как ребёнок, и вы можете смеяться надо мной — я не обижусь, я и есть ребёнок, который предоставит вам генеральную доверенность от родителей на свою деятельность и право подписи. Каждый из нас хорошо знает, чего хочет. Вы получите своё. И поможете получить мне моё. Если я ребёнок, то это — мои конфеты. Я назвал цену. И если откажете вы — на гитаре, висящей у меня через плечо, заработают миллионы ваши конкуренты. Сложно понять, кто говорил моими устами, но сам бы я такую речь не подготовил и тем более не выдал бы экспромтом. Она забрала у меня все силы, так как затем случился обморок — ментальный, не физический. Я замолчал, продолжал стоять прямо, даже связно ответил на несколько вопросов (вполне вероятно, что невпопад), но сознание отключилось, и глаза мои, широко распахнутые, ничего не видели. К счастью, из домика меня провожала уже охрана, не грубая, но придерживавшая за плечи – чтоб я, видать, с дороги не сбился. На посыпанную песком дорожку был выброшен учтиво, с просьбой никогда так больше не врываться. Да я с радостью… если б это от меня ещё зависело. Тело перестало слушаться очень не вовремя, но меня подхватили железные, пропахшие никотином руки Арчера (я ему бессмысленно улыбался и в глубине уснувшей души ржал с имени), на них очень удобно было висеть трупом, пока он нёс меня наружу. В себя я пришёл уже верхом на ревущем мотоцикле, намертво вцепился в водителя, испугавшись, что слечу с сиденья нафиг. Попросил остановить, чтобы как-то осмыслить себя и пережитое, мне нужна была пауза тишины без сумасшедших поступков. И ещё хотелось поскорее открыть багажную сумку и убедиться, что вместе с гитарой я увожу заветный… Но мессир не послушался, так что я покорно дальше ехал в Хайер-билдинг, сдерживая тихий истеричный плач и не веря своему счастью. Лицо горело, в раскалывающейся голове всё потихоньку смешивалось и размешивалось. Смогу ли я когда-нибудь снова быть прежним? Нормальным? Чувствовать в себе эту норму? Остаток дня я посвятил максимальному давлению на группу — не все её участники мне нравятся — и дал выход своей давно копившейся агрессии. Тот таракан Дилан за барабанной установкой не заслужил, чтоб я о нем ещё и думал, поэтому я просто его прикончу. Но как-нибудь потом. Что мы имеем на сейчас? Боссы Warner обещали контракт: терпимый, не кабальный, с отчислением двадцати процентов с продаж. Выходит, возраст не помеха, я что-то подписал не слезая со стола и, кажется, должен им дебютный альбом в альтернативном танцевальном звучании — на десять-двенадцать треков плюс бонусные песни для лимитированного издания в Японии, одна или две, и всё это надо устроить в течение полугода. Мокрушник обещал для фронтмена какую-то стерву-стилиста, мне страшно, что в его устах означает «стерва»: Мэйв и так травмирован каким-то «диким котом», я боюсь упустить его крышу под воротами в психушку, хоть он и уверял, что с ним полный порядок. Забирать его на машине в семь утра после очередных непристойных приключений — то ещё удовольствие. Ксавьер вот ни хрена не обещал, но конечно купил мне басуху, даже две — брат мечты, такой заботливый, что ущипните меня. Кто-нибудь ещё что-нибудь полезное обещал? Мессир папчик намекал на большую движуху в скором времени, но я не понял, какими шишами за его любезность расплачиваться буду. Мне и сегодняшнего «шоу» много. Он такой загадочный, когда в хорошем настроении, ещё ни разу не говорил о простых вещах и чтоб напрямик. И с Мэйвом тоже в сплошные шарады играл, но когда смотришь со стороны — это смешно. Всегда, когда не ты участник беседы. Я хочу снять клип. Студия-трансформер не предназначена только для полётов в космос, грех ей простаивать из-за нехватки людей в группе, я готов режиссировать сам и хоть сейчас. Интерактивные панели сложились в несколько нужных мне интерьеров: обшарпанную тёмную комнату с одним зеркалом, кучей лезвий, запачканной кровью табуреткой и петлёй под потолком; заброшенное складское помещение с красивым дощатым полом, набитое ящиками с взрывчаткой и дырявой крышей, сквозь которую щедро поливает дождём; и самое сложное — средневековая башня-темница с подземельем. Там несколько смен декораций и локаций внутри башни, есть камеры, где томятся закованные в цепи узники, круглая пыточная и лестница наружу, где предстоит выломать из окна прутья, чтоб сбежать. Отдельно ещё есть место, где вокалиста подвесит над землёй, снизу и сверху обездвижит и обовьёт металлическими вервиями, гибкими как лианы. В таком положении — буквой X — он должен будет петь, так что микрофонная стойка не понадобится, микрофон прикрепим у рта. Я всё запрограммировал и сохранил в системе. В чём самая адовая прелесть студии? Это не какие-то телевизионные экраны фоном или неосязаемые голограммы: дождь пойдёт по-настоящему, доски пола будут скрипеть и прогибаться, кровью с табуретки можно измазаться, и тросы тоже не нужно заказывать отдельно — трансформирующиеся панели выпустят их сами, и выглядеть они будут как стальные. Разумеется, на генерацию и загрузку оборудования нужна масса времени, даже здесь работает наука, а не черная магия (хоть и смахивает на то), поэтому я сохраняю подробную программу для клипов внутри студии заранее. Больше трёх нельзя — устрою перегрузку. Мечтаю о съёмках с опытным клипмейкером по пути домой. Тщательно вылизал и отполировал шесть песен, окончательный выбор из них сделаю вместе с Сент-Мэвори. Он много пропадает на своих работах. Хоть бы не попал опять в беду. Я рад, что он переселился к нам из общаги оборотней, его комната на четвёртом этаже через дверь от моей. Но я не рад, что мокрушник смотрит на него. Запросто шастает к нему в любое время суток, я же всё слышу. А теперь ещё и одевает. При Мэйве Демон был со мной ненормально ласков, проявил внимание. Если это были те, обещанные им игры… Он такой конченый лжец и лицемер? Нам позарез нужно поговорить. И я постарался бы не реветь и не обвинять его в скотском поведении, словно он что-то мне должен после… того единственного секса, после довольно классной вылазки в гараж и перестрелки, после всего, что я пережил, прилетев с Марса на Землю и моментально угодив в его лапы. Сколько боли я мог бы на него вывалить. Но она уходит в очередную злую песню и музыку. Диалог невозможен, он проигнорирует любую просьбу. Гад, надёжно запертый в презрительном молчании, а я — лузер, безуспешно подбирающий к замороженному сейфу ключ. Напишу об этом, чёрт возьми. «Ящиком Пандоры» назову. Симпатичный сейф, который лучше не вскрывать. Из него вылетит беда, которая не стоит, наверное, такой сильной жажды обладания. Почему я всё равно хочу? Что ищу я в пятом всаднике Апокалипсиса? Его тело, его естество, его алые нашивки, чувство собственного превосходства, потому что покорил то, чего не покорит никто? Требую взглядов, полных страха, уважения и зависти — потому что я завоюю не человека, не оборотня, а обуздаю шторм, надену корону бури? Что я буду делать с такой страшной победой? Мучиться потом всю жизнь? Захочу обычных отношений, но меня не отпустит монстр, я прочно застряну в плену у взбесившейся стихии? Я уверен? Я снова вспомнил слова Кси. Церковь ада венчает единожды и навсегда. Жизнь будет не веком, а вечностью. Я готов заниматься музыкой под боком у чудовища пятьсот лет? Тысячу? Десять тысяч? Может, я болен? Не любовь, а наваждение, а даже если и любовь — от неё наверняка существует лекарство? Мне страшно. Я только что внезапно повзрослел. Но план нисколечки не изменился. Потому что… — Киллер? — Это я не мечтательно вслух лепечу от избытка обожания, и не в ненависти, и не в сомнении. Это он возник передо мной из нескольких теней в углу комнаты, и у меня резкий выдох в испуге от внезапности вторжения, хорошо хоть не крик. Ему плевать. Поманил меня движением головы. Я снял гитару и подошёл. — Мы начинаем официально встречаться. Можешь жить в моей спальне. Не жди меня в ней по ночам, правда. Никогда не жди. Я продолжаю делать всё, что хочу, ты — тешишься, что для других мы пара. Но этого никогда не будет. Ты мой фасад, прикрытие для более интересных и важных дел. Я разрешаю тебе посещать выездные полигоны ELSSAD раз в день и искать меня в Хайер-билдинг. Ты можешь рассчитывать на публичные знаки внимания, можешь говорить всем, что ты со мной. — А ночью плакать в подушку? — вырвалось само неосторожно, пусть шёпотом, но очень возмущённым — я не мог контролировать себя, голос в секунду обозлился и охрип. — Зачем тебе? Зачем ты так поступаешь со мной?! — Мне надоело говорить. За твоей спиной включена камера, она пишет видео, но не звук. Можешь поцеловать меня, только не притрагивайся руками.