Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Он бил меня по лицу с огромным ожесточением, а сквозь крепко стиснутые зубы в меня летели дополнительные удары-крики. — Паскуда! Сволочь! Какая же ты дрянь! Подонок конченый, ржущей мертвечины кусок! Садист поехавший! Ну как случилось, что мы отродья одного отца?! Молчишь? Вот и молчи! И не смей мне нагло улыбаться, скотина мерзопакостная!.. Он бил и бил. А я — наслаждался. Ничего не могу с этим поделать. Любой другой, кто вздумает меня покалечить, не нанесёт ни малейшего вреда: Матушка затягивает и дыры от пуль, и синяки с ожогами, и ножевые порезы одинаково быстро и бесследно. Истечь кровью я могу ненадолго, если нанесу ранение себе сам. Или если нанесёт кто-то очень древний и тёмный, наделённый властью от Матери, с козлиной бородкой¹. И только от ударов любимого брата меня накрывает дикий потрясающий эффект — сильнейшее, почти животное возбуждение. Он разъярённо вбил в меня кулаками столько чистой энергии, что я не могу не смеяться, она распирает меня, это же… щекотно. Куда мне её девать? Если есть лишь один путь — обратно. Вложить в Ангела растраченную почём зря световую мощь посредством квазисекса, то есть посредством сверхсильного непристойного синтеза, что частично разрушает оболочки наших тел и сливает нас ненадолго в первозданное нечто… и чего Энджи сейчас явно не жаждет. Хотел бы меня прикончить, душа моя? А как? Я объёмный контур ночи, густая рельефная тень, обманчиво живой, но при этом нисколько не мёртвый, отлично умеющий доставлять проблемы и причинять боль. — Ну довольно, остановись, твои кванты света не взорвут меня, переполнив, на миллион щепок я не разлечусь, как бы ты ни старался. — Я пропустил удар в глаз и зажмурил оба. — Дорогой, это бесполезная трата сил. Ты меня слышишь? — Я подождал, пока он съездит мне по уху, с ругательствами выпутается из длинных волос и вернётся к лицу. — Малыш, это просто мои губы, ты их кулаками не в кровавые лохмотья размазываешь, а бурно целуешь, хватит, всё. Энджи не слушал, а я всё-таки хотел вернуться к диалогу. Тьма, не дожидаясь моих просьб, сгруппировалась и обволокла его, поглотив с головы до ног, он очутился в густой и плотной кромешности, что как бы была мной и жила во мне, но одновременно я был вовне и существовал отдельно. Ангел не мог пошевелиться, схваченный крепко-накрепко, и орать на меня тоже не мог — звук тут не распространялся. Я раздел его с умеренным сладострастием, обласкал прекрасное, подрагивающее в бешенстве тело, вошёл в немо открытый рот и отключился, переставая быть только собой, немного перетекая и превращаясь в него — как и он в меня. Архивариусы должны помочь разузнать, что происходит, пока мы в неполном слиянии. Единственное, в чем я уверен — что мы неуязвимы и недоступны для контакта с кем-либо, пока синтез не закончится. Но остальное лежит за гранью, и это мучает меня. Мы освободились друг от друга и вновь ощутили себя обыкновенно на его супружеском ложе примерно полчаса спустя. Ангел был подо мной, кричаще обнажённый, раскрытый, но не злящийся, только уставший. Не скинул меня на пол и не припечатал острым словечком. Обхватил мою шею, прижал щекой к щеке и губами к уху. Моими губами — к своему уху. — Ненавидеть меня легко и приятно, — произнёс я вполголоса, приняв приглашение. — А попробуйте меня такого любить. Пока удавалось тебе. И никому больше. — На карте чистоты и добродетельности острова² Мануэль светится ярче всех скорбью и отчаянием. Ты плюёшь в его душу, травишь и парализуешь. Его любящую душу. Говоришь, только мне удавалось? — В нём бурлят многие страсти, завистью и ненавистью он ведом тоже. — Я говорю частенько, что ненавижу тебя. — Только говоришь. И болишь, душечка моя горько-сладкая. — Не называй меня так. — А ты не попрекай унынием других. И не возгорайся опять праведным возмущением. Разве мы мало покувыркались? Хочешь ещё меня «наказать»? Более плотски и грубо? Он промолчал, но прижал мою задницу крепче. Целую его медленно и беспорядочно, между ключиц и вдоль громко пульсирующих подкожных сосудов. Втайне я хотел бы побыть просто его пылким кровосмесительным любовником, хоть на пару дней, на день, на один жалкий час. Жаль, что это невозможно. Мне никак не ощутить его телесность чужой и отдельной, а себя — независимым от него и завершённым. Но ведь любопытно, от чего при сексе кайфуют нормальные люди и оборотни. Любопытно сравнить. Откуда я знаю, что наш «секс» лучше и приятнее? Хотя мне хочется так думать. — Не лучше. Приятнее — смотря на чей вкус. Он в корне другой. И им нечем воспринять удовольствие, которым нас накрывает от субатомного взаимопроникновения — не языком же, засунутым куда-то. И не членом… — Ссорящиеся и затем экзотично трахающиеся боги — забавное зрелище для них было бы. — Я не подписывался их развлекать. — Ангел рывком сел на постели, меня тоже подняв и выпрямив на себе. — Ману, Ди. В последний раз спрашиваю. — В последний раз не отвечаю. — Мамаша Тисс беспомощна, и сыновьям плевать на её мнение. Но мы не должны ссориться с целым кланом. Если до Элерона дойдут слухи… — Седьмое солнце ада, любимый, а для чего я, по-твоему, официально предложил цыплёнку отношения? Забочусь о твоей треклятой дипломатии и деликатном межрасовом конфликте, забочусь об имидже корпорации. Все, кому надо, — знают назубок, что произошло. Так же, как и знают, что ни одна моя жертва не является настоящей жертвой насилия. Кто посмел бы не стонать и не просить меня сильнее и глубже? Кто не смотрел на меня требовательно, голодно и пьяно? А кто не проронил следователям и врачам ни слова? Знаешь кого-то, кто не желал бы повторить? Я думал, что проучил его, так как сделал всё по-настоящему мерзко. Я честно хотел его отвадить от себя гнусной жестокостью. Мне не жалко опуститься до самых дерьмовых поступков, если я уберегу глупых детей от дальнейшего схождения вниз и разрушения, и себя уберегу идти с ними по этому пути. Но помнишь, что я говорил в тот день, когда он прибыл? Тьма тащит его ко мне намеренно, продевает длинной ледяной иглой ровные и прямые стежки. И раз он не противится — в момент, когда он пройдёт до конца и встанет со мной рядом, я хочу, чтоб он был готов встретить меня лицом к лицу. И чтоб встал вровень. Не смотрел снизу вверх. Иначе он умрёт, сломанный. — А если не выдержит-таки? Если умрёт? Наперекор твоим сомнительным усилиям. Или как раз благодаря им. — У нас большая семья. И пока мы шпионим друг за другом, хитрим и скрытничаем, и играем в странные игры — папа присматривает за нами. Следит, чтоб не заигрывались. — Хочешь переложить всю ответственность на него? Ну ты и сволочь. Опять. — Хочу сказать, что я не совершенство, как опрометчиво верят некоторые. Достаточно вспомнить, что свою недолгую жизнь тут я начал с чудовищной ошибки. — Это был чудовищный грех, а не ошибка. Гадость ты вселенская. И ты ни хрена не исправился. Но ты радуешь меня… парадоксально. — Он горячо обдул меня лёгким вздохом. — Ты неизменен. А мне нужна стабильность в столпе зла. Раз уж другого столпа нет, больше не на что опереться. — Это испытывает к тебе любой дурак, ведь это так легко… и приятно. Я люблю тебя. И я хотел бы очаровательно покраснеть, вымолвив это. Но лицо — проклятая маска льда. — Легко? Тяжелее, чем ты думаешь — в моей полной душевной недоступности для них. Скажи ещё раз. — Он приложил руку к моей груди, и даже сильнее — погрузившись в неё по запястье, как в воду. Или в желе. — Люблю тебя. — Глаза оттаяли, — прошептал он с удивлением, причём таким искренним, радостным и недоумевающим… Прозвучал странно и невпопад, но его чистое и открытое любопытство при познании чего-то нового и неизведанного на мгновение заполнило меня доверху, заслонило и заглушило моё «я». — Какие глаза? — ничего не понимаю ещё пару секунд. Но потом он отнимает руку. Полоса огня и жара, прочерченная во мне от сердца к голове, тут же гаснет. Вжимает ладонь снова — разгорается. — Я думал, это только чувствуется мной изнутри и не заметно снаружи. Что ты увидел? Нет, детка, нет! Ангел стремительно изменился в лице, красивый нежный рот будто распилило на части, зубы остро впились в кривящиеся губы в тщетной попытке удержать рвущий горло крик, я схватил его, сграбастал всего, но поздно, он спрятал обе руки за спину и разрыдался.

* * *

— …териал под кодовым номером GICX-10 синтезирован ещё в две тысячи втором году, но не нашёл тогда применения из-за необыкновенной тугоплавкости. Один из четырёх атомов углерода в кубической решётке кристалла был заменён вольфрамом, жёстко облучён и охлаждён под давлением в несколько сотен атмосфер. Полученный материал был очень твёрдым, но легко крошился, и далее инженеры работали над формированием эластичных макромолекул. Для удобства при переходе в массовое производство первый работоспособный полимер GICX-10 переименовали в фоамид, а потом в керберит. Материал плавится при температуре свыше пяти тысяч градусов и вытягивается в сверхтонкие высокопрочные нити, из которых плетутся ячеистые полотна на манер кольчужных. В одном кубическом миллиметре готового полимерного керберита сплетено до восьми сотен слоёв кольчужного полотна. Его главное достоинство — рассеивать кинетическую энергию летящих в вас пуль и других снарядов. Его не пробить ножом, и всё, что вам угрожает, — это синяки и оскорбления. Обладатели громоздких кевларовых жилетов или композитных бронепластин могли бы позавидовать — ваши форменные костюмы не толще обычных джинсов, правда, мы не можем сшить их целиком из керберита из-за проблем со швами и встраиваемой электроникой, поэтому он нашит пуленепробиваемыми полосами в самые важные элементы формы. Наибольшее внимание мы уделили груди, спине, шее и паховой области и тестировали до посинения, чтобы ничто не стесняло движений. Технология засекречена так, что украсть её нельзя — о ней попросту никто не знает. Мы терпим слухи о воровстве тех же кевларовых разработок, и это нам на руку. Когда люди видят вас одетыми в чёрное, блестящее и облегающее, они не думают, что вы солдаты и убийцы. Они уверены, что вы актёры, стриптизёры, герои-любовники и собратья Супермена. Впрочем, они по-своему недалеко от истины, не так ли? — Лектор улыбнулся под волну поднявшегося в зале фырканья. — Переходим к следующему вопросу: короткие пистолеты SIG P226 и Glock-19 поступили на вооружении отряда в 2004 году из политических соображений — такие же эксплуатируются местной полицией. Корпорация выпустила точные визуальные копии обеих марок, больше не являющиеся самозарядными и не стреляющие обычными пулями: откройте ящики в ваших столах, достаньте по две пары пистолетов, сравните и разберите их. Постарайтесь чисто справиться хотя бы с оригиналами и досконально понять их устройство — вам, естественно, предстоит собрать всё обратно, чистая ветошь и смазочные материалы в тумбочках слева. Что касается скопированных пушек — они стреляют капсулами восемнадцати разных видов, из них: шесть паралитических ядов разной силы и два смертельных с неодинаковой скоростью действия; два снотворных препарата, усыпляющих не сразу, и третий, обеспечивающий не сон, а мгновенную отключку вроде обморока. Есть кислота для изощренных пыток, оставляющая точечные, но глубокие ожоги в коже и подкожной клетчатке, а также синтетические наркотики: нервно возбуждающие, угнетающие, веселящие или толкающие на самоубийство, и среди них один очень опасный — растворяющийся в крови без следа и на время подчиняющий волю жертвы. Капсулы имеют форму длинных полупрозрачных иголочек с искусственно подкрашенным содержимым и пронумерованы, чтоб вы их легко различали. Вы получите семнадцать капсул на изучение после обеда, а пока — у вас час наедине с металлическими игрушками. Наслаждайтесь. Стажёры радостно зашумели, принявшись за пистолеты, а я проводил лектора вон из аудитории — не самым адекватным взглядом. Я пять дней не сплю, пять ночей то есть. И каждый день прихожу сюда, в логово ELSSAD, пользуясь разрешением. Смотрю на свою злую мечту, слушаю. Хочу убить. То его, то себя. Чаще его. Тут полно оружия, каждая пушка в отличном рабочем состоянии. Да что там пушки — огромная коллекция ножей и кинжалов, выбирай не хочу. Могу весело и задорно вспороть себе живот, а могу «улыбочку» от уха до уха изобразить. Вдобавок мне разрешают всё трогать и переносить с места на место. При желании я унёс бы в карманах килограмм боеприпасов. Юные кандидаты в бойцы не так чтобы хорошо воспитаны, я не назвал бы их вежливыми — с болью вспоминаю, что недавно сам таким был, если не хуже. Но они ко мне не лезут, между собой галдят. Вот, правда, на открытый полигон я не ездил, ни местный, ни островные не посетил. Не могу себя заставить. Там будет действующий отряд вместо желторотиков, все бравые оху... ошеломительные молодцы, и тот эльф ушастый, тёмно-карамельный блондин, который зажимал моего киллера в смачный-пресмачный поцелуй. Господи, мне вообще нельзя об этом думать — пальцы начинают слепо искать струны, чтоб порезаться об них, и если не находят — я машинально ищу лезвия, колья, ножи, отвёртки и даже пилки для ногтей, мне нужно куда-то присобачить эти долбаные пальцы, или они меня задушат. Я сам себя задушу. Мне больно? Не знаю, так ли это и что это. Ломаю очередной карандашный грифель, ожесточённо набрасывая очередную песню. Из трёх или четырёх литров моей крови в венах один литр — это эспрессо. Но он уже ни хрена не справляется с нагрузкой. Придётся идти к мастеру Тэйту: только он уполномочен без проволочек и лишних «а зачем вам?» выдать что-то посильнее кофе. Или… дождаться обеда тут? И стащить у этих ребят какую-нибудь наркотическую капсулу. Можно для потехи и ошибиться, выбрав «иголочку» с ядом. И пошло оно тогда всё в жопу, прощай, Марс, Земля, грёбаный бесчувственный мокрушник, милаха Мэйв и… — Мэйв? — Я перефокусировался на оборотня, который осторожно тронул меня за плечо. — А ты что тут забыл? — Я думал, никогда тебя не найду, но Урсула сжалилась и подсказала. Ну у тебя и видок… Встать-то сможешь? Так, забыли, запрыгивай, я тебя унесу. Мэйв. Вызывает лёгкий жар в моих уставших щеках. Вряд ли они розовые, дерьмового с недосыпа цвета. Мне полагается думать о группе, его сильном вокале и классных, то вкрадчивых, то молящих, то ехидных интонациях, с которыми он передаёт написанные мной тексты. Но вместо этого я смущённо представляю снова его язык у себя между зубов. Это… вовсе не возбуждает меня, а приводит в замешательство. Я не боюсь, и поцелуй он меня снова, прямо сейчас — я бы снова принял его язык в рот без особых колебаний. Я знаю, о чём он думал в первый раз: о том, как я вырасту и буду похож на ботана внешне. А от ботаника моего Мэйв свихнулся, да, тут всё понятно. И мне было обидно, но я молчал. Однако потом он как-то умудрился вытеснить Кси из своего извращённого желания и видел только меня, и возбуждал его теперь мой, хе-хе, возраст. Это немного смешило и чуточку — ага, опять — обижало, пока не сменилось осознанием, что я для него очень красивый, ему нравятся как-то цельно все мои черты, я воспринят им целиком, хм, даже трудно объяснить детальнее. Я стал чем-то вроде его успокаивающего талисмана. Мы не испытывали друг к другу порочных чувств — то есть как минимум я не испытывал. Но наши дружеские и рабочие отношения пересекли черту, за которой мы… утешали друг друга? Лечили? Можно ли это обозвать зализыванием душевных ран чувственно, через пальцы и рот? Мы могли бы делать это в облике змей, наверное, выглядело бы менее вызывающе. Но мы в морфе людей, и я просто старательно не думал. Что регулярно обнимаю его член бёдрами. Он подсаживает меня повыше, чтобы разница в росте не мешала. Но ничего «такого» не происходит. У нас просто семья больных и ненормальных. А с ним в невольной девиации я чувствую себя здоровым. Снижаю градус своего несчастья. И нет нужды поднимать тему. Не хочу спугнуть. Пусть продолжает. Но пусть не пытается заменить мне Ди… сзади. Для полноценного секса меня нагнёт или киллер, или никто. То есть, по-видимому, никто. Ну и ладно, обойдусь. Может, с горя сам кого-нибудь трахну, когда вырасту. А пока просто не хочется. Ну, кроме как умиротворяющих объятий с тобой, высокий, хриплый и ненормальный. Жаль, не слышишь мои мысли. Сам ты по кругу думаешь о том, как бы понадёжнее уложить меня спать. — Поспи со мной? — попросил я, когда он пристегнул меня к сиденью в машине. — У меня много работы… — Он запинается, на лице ясно написано всё, как обычно — внутренняя борьба, недолгая, с предсказуемым исходом. Демоны похоти и сладострастия победили. Они ещё ни разу не проиграли. — Хорошо, сейчас позвоню, отпрошусь. Дома, когда я засыпаю, ты спускаешься по моему телу всё ниже. Прикасаешься под трусами, пальцы дрожат, ты на взводе, твой отвердевший пенис в ловушке между нашими торсами, и я не отодвинусь. Но я не готов спать голым, и ты тоже, мы ещё не потеряли последнюю видимость приличий. Я люблю твоё тепло, ты уютный и мой, даже когда окончательно горячеешь и бредишь всяким, типа… Сделаешь мне минет? Ещё немного, и ведь сделаешь. Я не занимаюсь онанизмом из чувства непонятной брезгливости, разумеется, пару раз пробовал, когда созрел: было интересно, как и любому подростку, но в привычку не вошло, скучно и по-своему гадко, и я не хочу ни о ком грязно мечтать. А разного рода напряжения я топил в бесчисленных компьютерных играх и японских сериалах. Поэтому тебе достанется мой совсем нетронутый член. Ты опять вгоняешь меня в краску, представляя в подробностях, как отсосёшь мне, юному двоюродному брату, ты возбуждённо делаешь на возрасте акцент, тебе нравится томиться и ждать, невинно обняв мою спину, я слышу в твоей голове свои стоны. Хмурюсь: стонать я буду не так и не громко. Надеюсь, ты не насмотрелся никакого порно. Давай уже спи, Сент-Мэвори. Ни тонна эспрессо, ни адский киллер, которому пятый день подряд хочется вбить здоровенный кол в сердце, не помешают мне тоже уснуть.

* * *

Синие, они все синие. Меня, как щенка, столько лет за нос водили, а вот же разгадка, валялась на самом виду. И Мать молчала, но не из коварства, а просто нет у неё рта, кроме моего. Смутно нащупываю её роль в разыгравшейся трагедии генезиса. Четыре камня потому фундаментальны и изначальны, что обозначили север, юг, запад и восток — и положили основу пространства. Неизвестно, как и откуда взявшиеся (это, если повезёт, мне покажут Архивариусы), они были совершенно одинаковыми. И мне хорошо понятно, почему у молодого демиурга сразу ничего не вышло: гармония не означает равномерность и равновеликость, миру не должно рождаться однородным, он стал мёртвым выкидышем самого себя. Жизнь означала движение, а движение — это перетекание из зоны избытка в зону недостачи в стремлении поделиться и выровнять. Бесконечное стремление, не достигающее до конца цели — чтобы жизнь не оборвалась. И потому… потому… В теплоте зародышевой оболочки ничего не происходило. Ничего хорошего. Бог ждал сложа руки, неопытный и глупый, сдавшись после первой же попытки. И дождался: к нему пришли старейшие — те, что породили его. Хаос вынул (выбил? практически похитил) два камня, предположительно западный и северный, из лона творения. А Тьма их обняла и поцеловала, убаюкала в себе нежно, в холоде и пустоте — и заморозила насквозь. Они не потеряли заложенных в них свойств, не «умерли», так как не были живыми существами, чьи оболочки или сердцевины можно повредить и уничтожить, но одновременно они не были обычными предметами, подверженными тлену и распаду. По сути, у меня нет под них определения, ни одного верного слова. Артефакты? Некие первичности форм и содержаний, четыре прототипа? Четыре уникальных инструмента божественной воли — вот разве что. Четыре пусковых рычага для старта чего-то прекрасного. И два из них изменились в объятьях Тьмы на нечто противоположное, их божественность была извращена. И их новую природу выдал новый цвет: чёртов злополучный, пресловутый, такой уже надоевший в псевдоуникальности, воспетый всевозможными обожателями, втрескавшимися по уши в меня и в мою черноту. Кривлю губы, стараясь не смеяться, ведь слёзы Ангела ещё не высохли на моих руках. Итак, тёмно-фиолетовые камни, милостиво возвращённые Богу после метаморфозы, соединились парой напротив пары синих, встали ровно, вросли в фундамент. Они источали холод и распространяли мрак, пока два других лучились теплом и сияли светом. И все четыре в какой-то момент смешались в своих свойствах и в двойном притяжении, а интенсивно произведённые ими вещества уплотнились в непрерывно растущей массе до критической точки. Пока предположительно не случился взрыв — тот, именуемый большим. Пространство триумфально началось, пошёл отсчёт Времени. Но Тьма — немая спасительница, грубо выставленная за границы пространства-времени и прозябавшая в забвении, не получившая от демиурга даже простого «спасибо, мама» — больше никогда не покидала те замороженные камни, нарекла своими. И потому я её вечный ребёнок и вечный должник. Энджи, мой светоч, забывший эротично сдвинуть бедра, ты рыдал именно над этим? Быстро, слишком быстро — и ты тревожишь меня своей опасной быстротой — ты понял, что они и должны быть в заморозке. «Они». То есть камушки. То есть мои глаза. Такова цена за то, кем мы есть вообще. И мы могли не быть вовсе — не иметь пакостных личностных черт и умения строить коварные замыслы, не иметь мозгов и искры осмысленной жизни, не воплотиться в забавных двуногих созданий. И не узнали бы никогда, каково это — дышать, пить, есть, молиться, предавать, молчать, смеяться, радоваться и злить кого-то. Мы просто держали бы фундамент, вросшие, вот и всё. Жизнь булыжников, будь они хоть тысячу раз бесценны, скучна — сам видел, в музее Бишопа. Хотя мы бы там самыми редкими шли, и декоративными, и ювелирными. И огранка натуральная щедротами создателя, не нуждается в доработке людьми: мы, в форме четырех «маркизов»³ по сто одиннадцать карат каждый, и так совершенства. Красовались бы день-деньской на тонких колоннах и серебряных подставках, за бронированным стеклом, чтоб посетители руками не трогали, и позёвывали бы красиво преломляющими боками в свете фотовспышек. — Прости, ну прости, что я опять глумлюсь. Трудно удержаться. — Я поймал его кулак, в десятый раз заехавший мне по носу. — Иди ко мне. Хочешь меня? Повторно оттаять. — Я понял из откровения намного больше, чем ты можешь себе представить. Ты не знаешь, о чём я плакал. — Так просвети меня… мой свет. — Ну конечно я хотел получить сейчас по губам. Иначе зачем мне эти глупые игры в колкости. Но Ангел хмуро поджал губы. — Ты лишён по вине Матери умения строить связи, перебрасывать и удерживать мосты, питать постоянный интерес. Мир полон для тебя низшими и простейшими, ты упиваешься неравенством и выражаешь это… в своём подобии на взаимодействие. Ты не прикасаешься к другим существам, а пробиваешь насквозь. Чужая оболочка, её упругость и сопротивление для тебя пустой звук. И знаешь что? Это очень хреново. Пусть люди слепы и поверхностны, но они пытаются копать вглубь, ищут эмпатии и понимания, их терзают вопросы, им нужны другие пути. Твой дар видеть только вглубь кажется тебе однозначно выигрышным, но ты лишён выбора. Раздеть разум — сомнительное удовольствие, такое редкое, что ты получаешь его лишь со мной. Раздеть тело — часто означает получить всё. Но сначала нужно осторожно нащупать тело. А с этим у тебя большие проблемы. Сделать так, чтобы понравилось… кому-то, а не тебе. — Продолжай, — причини мне изощренно боль, любимый, у тебя получится. — Когда я занимаюсь сексом со смертными, я ощущаю приятные вещи телом как должно — почти так, как ощущают они. Процесс от начала до конца. Чужой пот, тепло, запах… — Их вонь. — Не перебивай. — Он разогнул правое колено, длинная обнажённая нога должна была меня задушить или скинуть с кровати, но он заткнул ею мой рот. Засунул ступню на треть. Издевается и хочет, чтоб я рехнулся от эрекции и искушения облизать его маленькие пальцы. Нашёл на меня управу. И слушать его теперь очень трудно — не могу сосредоточиться. — Я наслаждаюсь, я нахожу каждый акт пьесы привлекательным. Не от оголённого члена к опустошительному оргазму, а от лёгкого смущённого флирта и до порога спальни. За порогом — властвуешь ты. — Что? — То. Он сумел. Господь дал ему искренность правдоруба и красноречие непревзойдённого лжеца — и он использует всё одновременно. Я запутался и попался. Он наблюдал за мной с улыбкой уставшей девочки-проститутки, его ступня… да, всё ещё у меня во рту. Но даже дай он мне высказаться, я бы не описал, что во мне творилось, что я чувствовал, и как остро, и как это меня сотрясало, взбалтывало и размешивало, заставляя тьму выплёскиваться из берегов. — Знаешь, как они мне нравятся? Молодая возбуждённая плоть согревает и подчёркивает мою избранность, их искушённые и ещё более возбуждённые воображения обдают жаром сильнее и настойчивее, их фривольные фантазии возводят меня на такие безумные костры похоти, которые ты не разожжёшь, ведь ты ледышка, мой дорогой. Но, повторяю, за порогом спальни… я превращаюсь в тебя. Я господин — они рабы, я приказываю — они повинуются, я беру — они дают. У меня двойное восприятие, я получил от наших создателей максимум, у меня есть выбор и вонзиться вглубь, и поплавать на поверхности. Я получаю всё, я передаю это тебе, ты можешь посмотреть записью по телику, с кем и как я резвился, ты получаешь частичную гамму пережитого, и я… констатирую скуку. Они зажглись, они погасли, я наладил контакт, я не прервал вещание, они вернутся опять и снова, они околдованы, в осознанном подчинении, а кто-то открыто провозгласил себя рабом, но ты… — Он наконец убрал ногу, потянулся ко мне всем телом, трепетно коснулся моих губ языком. — Слышишь? Ты слышишь? Я ведь умолкаю. — Не можешь описать? — Я сглотнул накопившуюся за время немоты слюну. Он слизал её немного с моих зубов, став вдруг опять печальным. Только без слёз, прошу, их кровавость как самый опасный яд и приманка для вампиров: идеальный капкан, попав в который, поддавшись и напившись, нестерпимо жжёт всё тело. Словно впускаешь в себя солнце, и оно спит до поры, как ночью, а потом — жестокий «рассвет». И всегда внезапный. — Скажешь, я не такой. В спальне ты садист, редкий и не пойманный экземпляр, мог бы лобызать плоть мертвецов, мог бы сосать кровь из нетривиальных отверстий и кромсать зубами наполовину вынутые из рёбер сердца с вкусным, но доводящим до помутнения рассудка чавканьем. А я в спальне всего лишь любовник, и сперма тихо стонущих живых — жалкая попытка прыгнуть в бессмертие. — Нет, ты такой же. Просто твой садизм не вышел на… как ты сказал? На поверхность? Ты мучаешь их не хуже меня, местами изящнее. Но ты в обёртке добродетели, Энджи, они не поймут и не заметят при сравнении: ты приносишь те страдания, что им угодны, что их обрадуют и на седьмое небо унесут. Ты читаешь их желания и исполняешь. Я — читаю и плюю на то, чего они там захотели. Быстро перехотели. Ничтожества. Вот и вся разница. — Значит, ты вовсе не лишён таланта связи и эмпатии? — А правда ты рад был обмануться? Предпочёл поверить в своеобразную инвалидность, чем в моё столь полное и всеобъемлющее презрение к смертным? — Я поцеловал его, грубо захватывая и прикусывая губы. — Если найдётся тело, которое я в кои-то веки сочту нужным аккуратно раздеть, уложить на оголённые провода и обнять с нежностью, не пронзая душу насквозь, — раздену, уложу и обниму. — Ману… — Оставь. Пусть будущее врёт, пусть врут все и убеждают. А ты им верь. Ты хорошо умеешь доверять и полагаться на преданность других. — А ты? — Тоже буду делать то, что хорошо умею: убивать и истязать. Кстати, Мануэль не хочет извиниться за то, как ведёт себя с тобой? Я бы с ним провёл пару воспитательных бесед. — А шуточки у тебя по-прежнему дурацкие, Ди. — Хочешь меня заткнуть, — я кивнул в район его лодыжек, — валяй, мне понравилось. — Ди, ну какого… Нам пора вставать, кому-то одному стоит съездить на работу, можно даже обоим, а пока он кидает в меня подушками и пузырьками с лекарствами Кси и очень сладко злится, параллельно я одеваюсь, затем не спеша одену его, ещё два раза раздену, получу по голове тяжёлыми настольными часами, на которых почти не двигаются стрелки, потому что всё это происходит в сильно замедленном мною времени, и два мотоцикла рванут в Хайер-билдинг в срок — к полпятого утра. Он нагрянет к бойцам, пересчитает цыплят, а я подготовлю новый полигон. Я хочу, чтобы сегодня ELSSAD украли из-под носа видеокамер и охраны нижнее белье у посетителей одного известного шоппинг-мола и выставили там же на продажу среди прочих тряпок, причём сами изобразили манекены под товар. «Вампирелла» будет кричать из заголовков, что я сдурел. Человеческая общественность дружно решит, что «дикие кошки» не устают чудить, сами себе придумали это приключение, и какой-нибудь недоумок припишет заводному Сайферу авторство. Ну пусть. Зато Ангел не сможет отрицать, что его чудовище умеет веселиться. Да, Ангел? Вечно мне голодно на тебя смотреть даже боковым зрением, срочно натягиваю на тебя штаны.