Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Люди из Лэнгли получили свой кусок сладкого пирога. Результатом липовой конференции «нацистов» на минус седьмом этаже стал сброс текстовой инструкции на мой засекреченный номер. Пойти туда, принести себя, безоружным, без сопровождения, без подкрепления. С лёгкостью. Хоть не заставили лететь на материк, сами нарисовались в Гонолулу на чёрных и зелёных вертолётах. Я видел кавалькаду в сумерках — они-то не поленились, нашпиговали технику пулемётами, огнемётами и ракетами с тепловым наведением по самое не балуйся. Страшно боятся, да сами не знают, кого или чего. А кроме этих игрушек ничего не имеют, слепые и беззащитные. Дети. Я встретил их в бухте Кауэла на самой северной оконечности острова. Третий час ночи, райское местечко с белым песком и аквамариновой водой — и эти уродцы портят мне пейзаж галстуками в клетку, начищенными туфлями и большими ксеноновыми фонарями. Десяток военных с автоматами выставлены по периметру, дежурный вертолёт деликатно кружит на высоте около мили, странно, что всего один. А я даже мятую рубашку не прихватил, влом было полностью переодеваться. — Специальные агенты — Краузе и Марроне, — к вашим услугам. Немец и итальянец? У ЦРУ есть чувство юмора. Ополовиненное, правда: рожи у обоих американские — протокольные, самодовольные, аж лоснятся. Я достал сигарету, поднёс ко рту, покатал между пальцев и убрал за ухо. Не подкурю, не при них: без зажигалки, протягивая огненную нить между большим и указательным пальцами. Ещё решат, что фокусник. А я и так им эксцентричным клоуном кажусь, вроде Джокера, но без устрашающе растёкшегося до ушей грима. — Давайте без долгих реверансов. Меня вежливо попросили — я пришёл, — я говорил, а они глазели на мои оголённые плечи и торс. Одет я был, допустим, как с витрины удовольствий, прямиком из красного квартала, то есть именно так я был раздет — Ангелом. Возлюбленному брату хотелось, чтобы я напоминал вкусный леденец, а не древний артефакт, начинённый штаммом смертельно опасного вируса. Мне ответил Марроне: — По тем жалким крохам, что нам удалось собрать о вашей донельзя засекреченной личности, мистер Инститорис, вы представляете серьёзную угрозу для национальной безопасности. Я пришел сюда зевать от скуки? Но я должен вежливо подыгрывать, я обещал мастеру. — Поэтому в ваших интересах заключить со мной союз, господа. — Наше начальство считает, что вас лучше устранить. — Можете попробовать. Отдайте команду снайперам. — Вы разве не хотите переговоров? — А вы хотите застрять тут до утра и разочаровать начальство преступной инициативой? Я жду приказа. Я хочу его. Откройте по мне огонь. Итальянец потёр переносицу и в нерешительности обернулся к коллеге. Краузе шокирован моим поведением не был или слабо — и тронул закрученный пружиной проводок переговорного устройства в ухе. Но мне для забавы хватило и недоумённо-безразличного выражения его лица: дескать, чего ещё-то ждём, решим проблему здесь и сейчас, и как можно быстрее, раз такая удача выпала. За довольно короткую и полную инопланетных неприятностей жизнь в меня стреляли десятки раз. Снаряды разного калибра и материала застревали всюду: от бедренных костей до роговицы. А сегодня мне некрасиво попали в затылок и между лопаток. Стрелять в спину — трусливо и подло даже по меркам необъявленной войны, но для этих непуганых дурачков все средства были хороши. Памятуя дальнейшие инструкции Хэлла, я накренился, широко распахивая глаза, и элегантно улёгся лицом вниз. Песок звучно захрустел на зубах, я съел несколько солёных крупинок. И приготовился слушать Мать. — Это было ну слишком легко, — неуверенно сказал Марроне. Он озирался, беспрестанно взмахивая руками, будто отбиваясь от невидимых врагов. — Подождём? Его команда может прятаться в море с аквалангами. Или за теми скалами на отмели. — Вряд ли они приходили или придут. Мы обшаривали побережье тепловизорами, тут никого в радиусе полумили, одни крабы и устрицы. — И всё-таки он был прославленным преступником, поп-иконой. Как можно было так глупо попасться? — На голову нельзя надеть бронежилет, Флавио, — Краузе встал рядом с моей неподвижно распластанной по песку и ракушкам левой рукой. Я сам ничего не делал, да и делать особо не хотел, но из подушечек пальцев вытянулись блестящие ниточки тьмы, нанизываемые одна на одну в тонкую чёрную вуаль. Ощупав начищенные ботинки немца, они расстелились дальше, изучили подошвы итальянца, но быстро вернулись — Краузе им понравился больше. Когда агент упал, песок, управляемый частицами Матери, поднялся по его трясущемуся телу до поясницы и закружился мини-смерчем. Несколько ракушечных обломков вонзились острыми краями в аляповатый галстук, прорезали его вместе с рубашкой и продолжили движение дальше — под кожу. Краузе истошно заорал или даже завыл: надо признать, давненько никто так громко, отчаянно и мясораздирающе не подвывал, просеиваемый на части, как через лезвийно-песочное сито. Слушать было сущее наслаждение. Но недолгое — пару-тройку минут, и вместо человека по пляжу развеялась мелкая кровавая пыль и желтоватая костная мука. Костюм агента бесформенной кучкой лежал на запачканных мясными лохмотьями ботинках. Как же они меня бесили, пока сияли чистотой. Уже не бесят. Я поднялся, и немногочисленные налипшие песчинки сами почтительно стряхнулись с голой кожи. Нашел Марроне в метре от «останков» коллеги: бежать он хотел, само собой, как тут не захотеть — но не смог, врос в пляж. — Вы очень правы, Флавио, — теперь я мог жечь сигареты в свое удовольствие любым способом. Глубоко вздохнул пламенем, окрасив в зелёный и синий цвета, в тон ночной океанской волны. — Мишень вам попалась не рядовая и не легкомысленная. Хотите, дам ещё один шанс? Попробуйте, избавьтесь от меня. Если не хватит всей прихваченной сегодня взрывчатки — запросите у Белого дома атомную бомбу. Сбросьте на Гавайи, вам ведь не жалко по такому праздничному случаю? — Вам обязательно было убивать Стефана? — тихо-тихо спросил Марроне, и короткие чёрные волоски на его висках засеребрились сединой. — Нет, — я гибко выгнулся, с любопытством разыскивая в его глазах слепую и тупую ярость человека, не признавшего поражение, но нашёл только спешно задавленное горе, недоверчивый шок и настороженное ожидание новой беды. Пожалуй, мне нравится весь набор. Он умнее, чем требовалось от агента его уровня. — Хотел наглядно дать понять, с чем вы имеете дело. И повторить, что я не враг. Вы можете взять меня в союзники. — На ваших условиях. — Естественно. — Моё начальство… — …не пойдёт на это, я совершенно согласен. Забудьте о них, Флавио. Их тут нет, есть вы и я. Я диктую, а вы слушаете. Только вы и я. Смогите договориться со мной так, как не сможет никто другой. Убедите меня. А дирекцию вашего управления я возьму на себя. Позже. — Перебьёте всех этим своим новейшим оружием? — Нет, зачем. Сделаю так, чтобы вас послушали. Поторопитесь, пока мне интересно. — Кто вы и что вам нужно? — Скучно, Флавио, скучно. Ищите подход к неизвестной и смертельно опасной силе иначе, проявите фантазию. — Да вы развлекаетесь! Убивая и… убивая! — он всплеснул руками. — Вы сумасшедший. — Безусловно, я развлекаюсь. Но не как сумасшедший. Сосредоточьтесь, экстренная ситуация требует экстренного раскрытия талантов, о которых вы сами не подозревали. Верьте, они у вас есть. — Если… Господи, если вы ненавидите определенный сорт людей… — Не ненавижу. — Если вы недолюбливаете?.. — Да, продолжайте. — Если вы можете быть полезны с точки зрения вопросов тотального уничтожения отдельных групп людей, неугодных на территориях определённых заинтересованных государств, и если ваши вкусы экзекутора поспособствуют снижению популяции именно того населения, которое не дает изгнать толерантность… — Мне необязательно убивать всех. Казним вместе каждого десятого — пакистанца, китайца, индуса, латиноса, негра, араба-мусульманина, мормона или адвентиста седьмого дня. Всякого, кто не понравится мне и молчаливо не будет одобрен вами. Девять остальных, родичей или соседей, устрашатся и уедут сами. Вы ведь проповедуете гуманность, а я не настолько ненасытен в своей жажде крови, чтобы устраивать загадочный массовый геноцид, не расследованный и не объяснённый властями впоследствии. — Союз с вами будет неофициальным сотрудничеством с леворадикальной силой. — Вы боитесь замарать руки? — Нет, мистер Инститорис. Пусть те, кто послали меня, спят плохо в своих дворцах и золочёных альковах. — А вы? — А я дивлюсь вам. Вы подпишетесь на самую грязную работёнку. — Мир захлебнулся бы в собственном дерьме и смраде без санитаров и мусорщиков. Кто-то должен это делать. — Но почему вы?! Вы же… вы… не тот, который… — Флавио стоял на четвереньках у моих ног, тяжело дыша. Мелкие сосуды в его карих глазах полопались, он часто моргал. Если бы Тьма умела смеяться, раскаты хохота сотрясли и заставили бы осыпаться звёздными щепками все заботливо окутанные Ею миры. — Не похож на грязного ассенизатора? Вы добились моего расположения — всё, не пробуйте копать глубже. Союз скреплён уже пролившейся на этот пляж кровью, никаких новых реверансов, езжайте восвояси. — Но мне нужно от вас ещё кое-что, мистер Инститорис. — Разговор записывается? — Да, — итальянец тяжело поднял голову и указал на приоткрытый нагрудный карман, в который набились пригоршни песка. Я поднял его, с силой дёрнув за руку. — Чего вы хотите, Флавио? — вровень с глазами он не встал, курчавый и низкорослый. Зато давно забыл, как улыбаться, и лосниться перестал как жирная хозяйская такса. — Знака. Доказательства. Я не знаю… На сей раз я уловил нотки почтительного ужаса и восторга. Рядом стоит не человек. И он этим заворожён. Но разве мало было убить Краузе таким экзотическим способом, а затем забрать из воздуха литр кислорода и поджечь на выдохе? Ладно. Ещё одно «чудо». Я сжал руку агента в кулак своим кулаком и толкнул на него резко, с непредсказуемо грубой мощью, проламывая грудную клетку. Он даже рот не открывал, чтобы охнуть или ойкнуть, не успел — и уже держался пятернёй за свое ускоренно бьющееся сердце. — Не шевелите пальцами, — сказал я с игривым холодком, и его побагровевшая рубашка, а также рука до локтя покрылись синим инеем. — Вот так. Чтоб избежать сильной кровопотери. Возвращайтесь медленно, с наивозможнейшими предосторожностями, чтоб вас не трясли в вертушке. И скажите начальству и штатным хирургам ЦРУ, что это от меня XOXO¹. Пусть попробуют вынуть вашу задубевшую конечность, не отрезав от неё ни кусочка лишнего и не отправив вас в процессе нечаянно на тот свет. У него остались ко мне три тонны вопросов на отнявшемся языке и залитое слезами лицо, красное и беспомощное. Но мы больше никогда не встретимся. Он просто будет помнить и еженощно вздрагивать во сне. Если чудом выживет на операционном столе. Я пошёл по пенящимся волнам, огибая крепко спящий остров. Пятый час утра. Как раз успею к вылезанию голого карбонового солнца из вызывающе пьяного бассейна, сдам ему смену.

* * *

— Хочешь секса? Я посмотрел на него, наверное, пришибленно и как настоящий растерянный дебил. Конечно хочу, всегда хочу, но… — Тогда поехали. Мэйв пропал. День нет, второй нет, и третий. Дома делают вид, что всё нормально, мой звуковик спит в обнимку с микшерным пультом и другим оборудованием, остальные ребята бьют баклуши. В отчаянии мне хочется разогнать группу на все четыре стороны и вскрыться. — Не думай о них. Думай обо мне. Я обнял его спину и живот, мы сели на мотоцикл. Я послушный и мёртвенький, а что ещё мне остается? Я душу продаю по кусочкам — за его взгляды и его голос. Мэйва нет неделю, звуковик прибился к мастеру-инженеру в лабораторию, остальные сами разбрелись кто куда. У нас больше нет репетиций, и я не сочиняю новые песни. Я или сижу кулём в своей комнате, плотно занавесив все окна, чтоб не видеть её и не видеть себя, или заглядываю в алый рот своему чудовищу. Оно прекрасно. Иногда ещё путаюсь в его длинных волосах, как сейчас. Приехали. Как обычно — в морг. Я уже упомянул, что я мёртвенький? Ложусь на стол, неприятно металлический, стараюсь затаить дыхание и ни единым стоном не выдать, что я умер пока не полностью. Он раздевает меня и нюхает. Водит носом по оголённым ногам, морщится, но продолжает нюхать. Сминает в леденящих пальцах член, от такого я в панике сжимаюсь, оставаясь мягким… без эрекции. Ему это нравится, и он трогает меня ещё, пока я мучительно справляюсь с собой и с нарастающим вожделением его плоти. Снова и снова вспоминаю о Мэйве, злюсь и теряюсь, не понимая, где он и как он мог исчезнуть без предупреждения, бросить меня на произвол судьбы и произвол мокрушника. Если я нечаянно дёргаюсь или даже просто двигаю глазными яблоками под закрытыми веками, киллер бьёт меня по лицу — слабо, безболезненно, не оставляя следов, но очень унижая этим. Я давлюсь желанием искусать себе губы в разодранное мясо и лежу дальше лихорадочно горящим трупом, пока он ослабляет ремень, достает из гладких форменных штанов свой великолепный пенис и прижимает к моему голодающему животу. Иногда водит гладкой головкой члена по моей ладони, ладонь предательски потеет, но я не шевелюсь. И если получается доиграть роль жертвы некрофила до конца — Демон медленно совокупляется со мной, одновременно лишая сознания чем-то… не знаю чем. Я помню первые секунды, когда он проникает, потом меня выключает в дикое, ни на что не похожее оцепенение, но не телесно, а мозгом: меня будто запирает в просторной, тёмной и тихой комнате, обрезая все нервные окончания, у меня нет чувств, кроме хронометра в крови да ощущения пустого обширного пространства по бокам и над головой. Там правда нет ничего — кроме медленно капающего времени в полной изоляции. Когда я выхожу из обитого войлоком «карцера», то обнаруживаю себя едущим обратно домой, изнасилованным мягко и осторожно, и не на мотоцикле верхом, а ничком лежащим на заднем сидении его автомобиля. Внутрь залита его холодная сперма, задница немного ноет или немеет, молча рапортуя, как славно и глубоко её поимели — но без грубостей и намеренного вредительства, а самое страшное — это возбуждение, накатывающее запоздало, вдвойне, втройне, десятикратно, когда как — настолько, насколько не добрал под своеобразным наркозом. До дикой, чешущейся и ослепляющей одури мне хочется помочь себе рукой, передёрнуть хоть через сраную, резко становящуюся неудобной одежду и побыстрее кончить, да хоть поранившись до крови, содрав с себя кожу, насрать, насрать! Но он же смотрит на меня в зеркальце заднего вида, смотрит и грязно ухмыляется. И я не смею дрочить. Он только этого и ждёт! Убил бы его. Мечтаю закончить с собой в особняке. Попутно вздыхаю и вспоминаю, что чёртов Сент-Мэвори пропал. Где, где, блядь, мой кузен?! Мало-помалу, спустя дюжину вечеров, я отдаюсь в цепкие лапы изнеможения. Устаю ненавидеть Мэйва и обклеиваю стены манифестами о его возвращении. Домочадцы изображают то непонятливые брёвна, то недоумённые шланги и переводят тему, я регулярно слышу о каком-то Сан-Диего, нахожу город на карте США, но ничего не понимаю, и только братец-ботан похож на слабое звено. Трещит от напряжения и тревоги, с завидным постоянством уезжает куда-то по ночам, но едва я кидаюсь проследить за ним, на талию мне ложится порнушная стальная рука, а порнушный хромированный голос спрашивает… это. — One more shot? И я бессильно киваю. Саваоф свидетель, как я хочу его опять принять в себя, даже в дурацком морге, даже забывая своё дурацкое сознание в тихой тёмной комнате ожидания. Мэйва нет двадцать два дня. Я киваю и умираю в двадцать второй раз. Мне до чёртиков надоел секс в морге, я хочу лично тебя, киллер. Осточертела мне пародия на секс и дома, куклой на полу или на чопорно расстеленной постели, я хочу тебя по-нормальному! Но я выбрасываю слово «норма» из лексикона, снимаю узкие штаны и покорно ложусь щемящей пустотой живота вниз на бильярдный стол — шершавый, в следах раскрошенного мела, но хотя бы не отвратно холодный и не напоминающий о больнице, настоящих трупах, болезнях и сепсисе. Демон не наваливается сверху, он всегда просто сзади, холодное дразнящее изваяние, соединённое со мной некрепко и неохотно лишь в одном месте. Но даже так он соблазняет меня, едва я представляю его частичную наготу в непосредственной близости от моей, и это помогает ненадолго забыть, что я потерял Ice Devil и надежду на блистательное будущее в роли рок-идола.

* * *

Получил первый военный заказ. Моим связным попутно пытались назначить какого-то седовласого генерала, потом женщину-помощницу министра с уродливой головой и непропорционально большими ушами, я сухо отклонил ещё три одиозные кандидатуры из чиновничьего аппарата, пока сам не подобрал отставного лейтенанта из Navy SEALs. Пресёк попытки наладить контакт и раззнакомиться — мне просто понравился его молодой голос. Назвал его N для удобства. N предупредил, что ЦРУ самонадеянно решило, что поставило меня на службу США и представлять я буду исключительно их интересы на международной арене. Забавно, но параллельно я получил ещё два заказа: из Китая и Израиля. По закрытым каналам информация распространяется даже слишком быстро, суток не прошло. По этой же причине я не постеснялся сообщить, что меня перехватили. N выразил беспокойство и сдуру предложил мне деньги. Я так смеялся в трубку, что почти смутил закалённого солдата. — Если не денег, то какой-то власти? Но власти у вас больше, чем у любого президента или арабского шейха. Вы могли бы убить жадных толстосумов у кормушки этой планеты, если бы хотели. Но вы не хотите. Есть ли вещь, которую США могут вам предложить в обмен на верность? Вы объявили себя союзником, а не наёмником, готовым в любой момент переметнуться и служить другим хозяевам. — У меня нет и не будет хозяина, N. Я решаю, кого поддержать или оставить, исходя из личных симпатий и настроений. — Поддержав сразу всех, вы посеете хаос. — А если в этом моя цель? — Чего вы хотите на самом деле, мистер Инститорис? — Насытить голод. Разнообразными пытками и финальной агонией. Он намеревался долго сопеть в трубку, озадаченный, и я её повесил — как раз занимался пытками и агониями на окраине Тривандрама². Когда он осмелился вновь отвлечь, перезвонить, переспросить — то со сдержанным изумлением и капелькой разочарования. — Вы нас едите? — Осушаю. — Как? — С какой целью интересуетесь, юноша? Тоже хотите попробовать? — Я знаком с анатомией человека, мистер Инститорис. И я не боюсь и не чураюсь вашей правды, раз уж вы избрали меня своими ушами, глазами и языком в управлении. Вы заранее знаете, как я распоряжусь полученной информацией, и вам на это по большому счёту плевать. Ну так просветите меня? Я задумался о связи между людской наглостью и любопытством. Они пересиливают их трусливые инстинкты, вот что интересно. Я должен был молча и высокомерно бросить трубку во второй раз, но мне захотелось выяснить, как далеко можно зайти, расспрашивая наполовину дремлющую Тьму — и остаться при этом в живых, в относительно здравом уме. И заодно захотелось проверить, действительно ли «морских котиков» психологически готовят не хуже, чем я готовлю ELSSAD. — Кровь. Аорта или подключичная артерия. Если объекту охоты предстоит ещё немного пожить — наружная яремная или подключичная вена. В редких случаях мне на завтрак не привозят сердце. И тогда… — Тут всё понятно, спасибо. — Лишь думаете, что понятно. Мышечная плоть, кости или чья-то трепещущая в пятках душа не интересуют. — Это форма вампиризма? — Каприза. Изысканной скуки и гурманства. Я не бываю зверски голоден. — Я правда уразумел, что это не нужда, а ваше хобби и развлечение. Вы избрали мишени из трёх поступивших предложений? — Да. Принимаю все. — Сколько человек? — Тридцать два для Израиля, две сотни вежливо попросил Китай, и восемь — для вас. — Вы не лопнете, мистер Инститорис? Тут хватит на озеро крови. — Я не говорил, что выпью каждого. Шею подставят самые аппетитные. — А с остальными что? — Смерть. — Какая? — Чистая. Голая. Непринуждённая. — Голая? Вы издеваетесь… — Дразню и запутываю, — охотно согласился я, нарисовал соответствующую сцену разврата — скромную, конечно, и коротенькую, но достойную Калигулы — и оправил N по гудящим телефонным проводам в мозг. И он наконец-то угомонился, впав во вкусовую кому. Ощущения вкуса я картине не пожалел — равно как и звука или цвета. Теперь меня с недельку никто не потревожит. Я закончил в Тривандраме, положил растерзанные трупы на обочину и поспешил домой. Ожидало ещё одно дело. Непривычное. — Маленький мастер? Инженерские руки радостно обхватили моё бедро, разводной ключ боком прижался к заднице, а умная золотоволосая голова задралась, любуясь мной полностью. Мои ледники даже начали слегка подтаивать под его неистовым любящим взглядом. Когда он умудрился так соскучиться? — Твои тесты готовы, — певуче сообщил Хэлл, бросил ключ и полез в письменный стол. — Токсичность? — Нулевая. Пока ты трахаешь мальчика в настолько отмороженном виде, ему не грозит смертельная хворь. Ты запускаешь вирус лишь в тех, к кому неравнодушен, кого воспринимаешь живыми и трепещущими. — Таких нет. — Есть. Но я над этим работаю. — Напрасно. Исцеления не наступит. Как мне быть с цыпленком? — Как и прежде, говорю же, оставь это мне. Или помоги. Я работаю с сывороткой крови Энджи и мечтаю добыть хоть пинту веселящего яда из вен Кси. Ты не мог бы? — Мог бы. Но это бесполезно. Свадебным даром от Люцифера Ксавьер получил бессмертие, вот и вся хитрость. В его крови нет специальных антител: общая резистентность и та же сыворотка, что в твоей центрифуге — Ангел с ним щедро делился. — А всё-таки? — Он будет страшно недоволен. — Зато я буду страшно доволен. И страшно признателен. — У них с цыпленком одинаковая группа и резус? — Да, седьмая с тремя Q-антигенами. — Какая? Мастер сделал нетерпеливую гримасу, и я вспомнил самостоятельно. Наполовину животная сущность подарила Изменчивым невообразимое количество групп крови, варьируемых от клана к клану в зависимости от изначального территориального происхождения — и серьёзные проблемы с переливанием. Каждый пятый вынужден запасаться собственной кровью, сдавая её в банк для последующего копирования и синтетического воспроизведения в лабораториях корпорации. Братьям Санктери повезло иметь отца-чужака с доминантными генами и одинаково унаследовать именно его кровь, а не материнскую. Первые восемь групп (семь и нулевая) — древнейшие, редкие и наиболее ценные, служат базой для изучения всех остальных и рекомбинируются в остальные. При этом с нулевой группой крови сохранился всего один клан — Ван Хоорнов. Большинство современных оборотней рождается с кровью шестнадцатой по сороковую группы, которые дробятся ещё на сотню подгрупп по признаку антигенов, что делает определение резусов куда более сложным, нежели незамысловатые человеческие со знаком плюс или минус. Седьмую группу с тройным резусом, обозначенную как G(VII)Q²Q⅛Q-¾, я нашёл на листе с тестами, который мне подал Хэлл. — Расшифруешь? — Кровь у братьев, несмотря на одну группу и антигены, идентична не полностью. Протромбиновое время в старых анализах Ксавьера удлинено, кроме того его кроветворный аппарат в костном мозге каким-то неведомым образом связан со способностью к пирокинезу, что и спровоцировало в прошлом рак и анемию. К сожалению, я ничего уже не могу проверить: Энджи добрался до него первым и вылечил этой вашей дьявольской магией, а сам Кси продолжает упираться, недолюбливая мои научные методы и раз за разом отклоняя приглашения в лабораторию. Ману в этом смысле сговорчивее, но исследовать у него нечего: скучно здоров, не считая незначительного превышения уровня глюкозы и периодических скачков билирубина и креатинина, но он сладкоежка, проблемы не вижу. Из-за естественного отсутствия чёрных клеток-реципиентов — тенебрацитов, найденных у тебя и ни у кого больше в целом мире — если в Мануэля затянется тьма, переносить её начнут эритроциты — и отмирать быстрее обычного. Едва это произойдет, иммунная система начнет борьбу. С собственной кровью. — Как мне ему помочь? Как избежать отравления? — Никак. Он должен принять в себя бархатную вязкость твоей первородной грязи и выжить с ней. Если он хочет быть с тобой, если, гм… если он желает тебя плотски, горячо, знаешь ли, под одеялом — ему предстоит в прямом смысле сделать тебя частью себя. — Но как, как, мастер? — Святые глюоны, я не знаю! Мне неоткуда. Сначала введи в него вирус, мне же не с чем работать, с чего-то нужно начинать, а не паниковать, воображая худшее. — Ты относишься к этому как к рядовому эксперименту? Подвергнешь его риску умереть — из чистого учёного любопытства? — Ну да, давай, считай меня бездушным, обзывайся. Я машина, и совести у меня нет, угу. Зато у меня есть божественная суспензия из сыворотки Энджи — мощная, противотанковая и способная остановить заражение на любой стадии. Она попросту выгонит тебя из его тела, уж извини. И затем тебе по новой придётся внедряться в мальчонку — раз уж о сексе вы оба обмечтались, озабоченные. Но тебе при любом раскладе нужно заманить ко мне Ксавьера. Кровь самого близкого родственника даст мне ответ на твой главный настырный вопрос. — Ксавьер не придёт, но я принесу тебе кровь. Что-то помимо нужно? — Вывести Мэйва из комы. Но тут ты совершенно бесполезен. Ангел займётся живыми, а ты возвращайся к делению мёртвых на ноль. И, дорогой мой, поговори с ним. До того, как осмелишься сыграть в палача. Он имеет право знать, что ложится под гильотину.