Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Кузен вернулся и рассказал, что скрывалось под странным названием «Сан-Диего». Мне стыдно за первую реакцию, но жалеть хотелось только себя. Оплакивать никчемную жизнь и заедать всё сотым шоколадным батончиком, макая в земляничный джем. На самом деле я почти не ел, но каждый нечаянный грамм сахара, опускавшийся на язык, равнялся литру непрожёванных соплей и страданий по идеальному телу. А потом пришло облегчение: после череды ужасных дней и вечеров — одна чудесная ночь. Я долго подозревал и боялся, что мой киллер спит и видит, как соблазняет Мэйва своей ходячей порнушностью, и тот совсем не прочь пасть жертвой ледяных чар. Но сегодня Мэйв послал мои страхи к чёрту и спал со мной. И мы… мы… Интересно, тот тайный дневник, что записывает мои житейские дела без меня, включил пикантные подробности тоже? Краска заливает меня всё так же отчаянно, трусы низко спущены, я прижат к тёплой и слабо фосфоресцирующей стене, в комнате по соседству танцуют волшебные существа из ирландских сказок, ими верховодит двойник Сент-Мэвори, что час назад напугал меня до потной трясучки своим появлением. Но час благополучно прошёл, я жив-здоров и потею от другого, оригинального Сент-Мэвори, который осторожно обхватил ртом мой… Господи, как же стрёмно признаться в этом даже мысленно себе. Я насильно держу глаза закрытыми, я твержу как мантру, что это не по-настоящему, что я свихнулся и впал в галлюцинации. В приятные, в восхитительные галлюцинации. Мэйв поглаживает мне левое бедро, обнимает одной рукой, а ртом продолжает… и продолжает. И я не упираюсь, правда, ноги едва держат, прижимаюсь к стене посильнее, мне безумно жарко и почти настолько же стыдно, я помню, что ранее мы целовались, я помню беспардонно засунутый в глотку язык — жадный, ищущий и забирающий моё дыхание, но на фоне происходящего сейчас это было так невинно и по-детски. Я боюсь, что закричу не своим голосом. И сам не знаю, о чём именно кричать буду. А вместо крика выдаю какой-то тихий и — пиздец! — довольный «м-м-м», сглатываю и ощупываю стену за спиной, словно ласкаю и глажу, потому что не осмеливаюсь погладить Мэйва. Его губы движутся по мне, по скользкому, очень быстро, вверх-вниз, и тот самый язык, узнаваемо жадный, нашёл то, что искал тогда, наверное. Я осмеливаюсь разлепить глаза и молча умереть от увиденного. Кузен отклеивает мою задницу от стены, кроме неё ему не удается оторвать больше ничего, так что выразительно выгнутым трупом я застываю в его объятьях. И кончаю, зачем-то закрывая себе рот. Но я и так не издаю ни звука. Он отпускает меня, немого и дважды сгоревшего от стыда, но отпускает ненадолго. Соображает быстрее меня. Что я хочу еще. Что мне мало. Что я не… насытился. Боже, какой позор. Похороните меня в саду мессира папчика под эмалированными ведёрками. Но после второго акта развратного трагифарса я успокаиваюсь и прекращаю закапывать себя и обзывать грязными словами. Невозможно описать, как хорошо он это делал. Как расслабил меня, как это… на сто баллов, бллин. Ощущение собственного довольного тела, невероятно, оно бывает довольным, а не вечно ноющим, тупым или голодным. Уставшее полусонное состояние, смешная и робкая признательность, желание сделать что-то хорошее взамен, снова и снова ощущение его языка на самых чувствительных, голых и беззащитных частях… всё, не могу больше — на головке члена. Он сосал мне член, вылизывал и глотал то, что из него текло, в процессе всё время — и в конце. А потом реальность съезжает. Будто занавес отодвигается в сторону, и мы занимаемся этим заново, но как будто именно сейчас — взаправду. Сказочные гости с клевером ушли, нет упора на стену, вообще нет стен и того тёмного коридора, но есть отлично узнаваемая кровать и три подушки, я лежу там поперёк, опять с меня бессовестно стягиваются трусы, но не полностью, в Сент-Мэвори вопросительно пульсирует обжигающая кровь, я отвечаю ей тем же. Я смущён намного меньше, наша постельная игра мне откровенно нравится, заводит, что мы одни, никто не мешает, я не боюсь. Делай это со мной, ну же, и тоже не бойся, я уже знаю, какой неимоверный долбанутый кайф меня ждёт, засунь меня в свой рот, и не тот рот ты днём назвал испорченным, когда только воскрес и нашёл меня среди протестных надписей. Я хочу тебя? Ни хрена, я хочу Демона. Но я потерял мораль, а чувства ответственности со мной отродясь не было. Дом, в котором мы живём — страшный замок, полный химер и привидений, и мы среди них — самые нормальные, пьяные и дурные, но честные. Я не оправдываюсь. Я просто падаю. Упади со мной вместе. Меня наконец-то не мучили сны о девочках и бытовухе. Утро после непозволительной сексуальной близости чуть не подпортила горничная, но Мэйв был всё тем же, внимательным и настоящим, тем самым братом, что подписался умереть за меня. Я решил приостановить наше моральное падение, понимая, что со дна ещё может открыться дверца, высунуться страшная рука и втянуть в иные пучины безумия. Лишь бы не сбить кузена с толку, не настроить на полный отказ. Я опять не могу произнести это, но если новой ночью я буду развращён сильнее, глубже и слаще — пусть, я ни в чём не раскаюсь. А Саваоф в еврейском аду пусть разожжёт для меня печи погорячее. Или заткнётся, придурок ханжеский с нимбом. Отдохнув немного от будоражащих мыслей об инцесте, я соображаю, что Мэйв не заметил двойника, и ловлю себя на том, что мне весело. В этой домине не соскучишься! Рассказать, конечно, надо, я даже достойно с этим справляюсь после завтрака, но праздник непристойных открытий всё же кое-кто изрядно портит. Меня опять выгоняют на материк — учиться командной игре и выносить людей. То есть по-хорошему выносить, слушать и терпеть, а не артобстрелом выносить. Я ненавижу Ангела, хотя согласен с решением швырнуть меня в ледяную воду и посмотреть, как я выплыву. Я согласен, но я ненавижу и не понимаю, почему решающее слово именно за ним. Почему мокрушнику как будто всё равно, почему я с ним даже не могу увидеться, вспоминаю, что Ice Devil по-прежнему развален, скриплю зубами, но киваю, как послушный мальчик, и плетусь паковаться. Я всё ещё неидеально строен, Мэйв в очередной раз обещал помочь, обещал, что привлечёт мастера Тэйта, обещал, обещал… Я вздыхаю и соглашаюсь на тупую авантюру по вскрытию личности двойника. Втайне понимаю, что видеослежка и другие записывающие устройства ничего нам не дадут, но кузен полон энтузиазма, энергия из него так и прёт, я очень завидую, потому что сам я почти на нуле. А ведь утро так хорошо начиналось. Лежу мешком недовольных костей в комнате, пока Мэйв пропадает в редакции, ему хорошо, у него есть работа. Я звоню ему и прошу просачковать ради меня, я сам без напоминаний знаю, что наглею, но мне это нужно: самолёт вечером. Выгонять — так оперативно, в духе братьев-мокрушников, чтоб сразу, чтоб не успел сбежать куда-нибудь на почтовой ракете. И — о, чудо — Мэйв соглашается, я абсолютно счастлив, насколько это возможно с моей растущей вялостью и унынием. Залезаю на крышу, прихватив Fender: я ещё о-го-го, выдавлю перед отлётом пару капель своей забродившей крови. По-честному, я бы хотел, чтобы Демон присосался к моей шее, допив, чтоб не томил уже, сколько можно тянуть резину с липовыми отношениями и «весёлыми» поездками в морг. Ты с рождения властвовал над страхом и тьмой, Тихим шёпотом мир на колени поставил. Ты бессмертный, кошмарный, всесильный, как чёрт, И страдаешь от скуки, но об этом ни слова. День-деньской распинал и пытал ты рабов, По ночам пировал, выпивая кровь реками. Но вчера в дурном сне тебе явлен был знак, Что утратишь могущество — его… украдут? Каким грозным соперником должен быть вор, Чтобы вытянуть силу такого размаха? Богоравный громила, вождь и герой? Первый встречный ребёнок — так гласило послание. Утром вышел ты в город и встретил меня, Долго ржал, потешался: я же овощ на ножках, Я так бледен и хил, я насмешка природы. И, поправ дурной знак, ты надел мне корону. Как колпак шутовской, она жжётся и давит. Я твой пленник, в издёвке объявленный гостем. В золотом паланкине разъезжаю по твоим землям, Где трубят, что ребёнок — грозный убийца. Твоей жёсткой иронии вторил хор подхалимов, Карикатурой и глумом пестрели газеты. Выдирал из волос я корону, но она не снималась, И в отчаянии я прыгнул со стены твоего замка. Три секунды полёта был свободен и счастлив, На четвёртой скрестился с твоим мертвенным взглядом. Ты поймать меня мог бы, но зачем, дал разбиться. Там поломанных тел уже валялось немало. Но покой мне лишь снился: ты собрал меня снова Из кусков разношёрстных. Голова уцелела, Остальное чужое. Складно сшил и разрезал, А когда снова сшил — то молчал, не глумился. Я не крал твою силу, твою землю и воздух, Подвернулся случайно, неудачно, неловко. Я не стал бы угрозой властелину кошмаров, Но ты сам меня бросил к железному трону. Я остался с короной, миловидный дохляк. Твоё царство притихло, подхалимы убрались. Ночью в спальне сложил ты всю мощь добровольно И к ногам моим бросил: «Забирай, подавись ею». Я ответил, что в воры никогда не подамся, Если хочется спать, то кроватей две сотни. В замке множество места, а «мощу» лучше спрятать: Бесполезна она, моё тело не дышит. Ты молчал, обнимался, на постели, бессонный, И я тоже не спал — разучился внезапно. Не отпустишь меня, догадаться несложно, Но на новых ногах я сбегу до рассвета. Я отложил карандаш, выдохшись. Получалась какая-то длинная несуразная некропоэма, которая растягивалась на несколько песен для… диска EP, наверное? Не первого, конечно, слишком мудрёный текст под грифом «не все поймут, единицы купят». Но можно выпустить позднее лимитированное нумерованное издание, для отъявленных психов-фанатов, когда поутихнет шумиха с дебютным альбомом и мы съездим в пару концертных туров. Потом допишу поэму, надеюсь, придумается, что и как с побегом. Время почти шесть, Мэйв должен прийти, хочется нормально попрощаться, без неприличного подтекста, но… Я мельком, очень мельком, самым уголочком сознания сообщаю себе с прискорбием, что хренушки — ничего не выйдет. Губы разъезжаются в кретинской улыбке, уже не слушаясь меня, и ноги неподвластны тоже, валюсь бревном наземь. Потому что из овального клапана, открывшегося у самого носа (безумного розового цвета, кстати), в меня ударил сладкий запах усыпляющего газа. За что со мной так, гребать, хоть бы сказали, я что-то натворил? Не пойму. Наверное, очередной уродский прикол братьев-мокрушников, с моралью и поучением. Только не делайте мне больно, пока я беззащитный и мягонький в отключке со своими подростковыми жирками, и не разрисовывайте несмываемыми фломастерами лицо.

* * *

Информация расползлась в самые тёмные и дурно пахнущие уголки планеты. Мой рабочий сотовый номер продавали по цене килограмма золота, то есть безумно дорого — и всё равно охочих выйти на меня нашлись десятки. Я проигнорировал всех просителей, кроме одной небольшой международной картели, пожелавшей признать меня своим боссом. У меня не было и никогда не найдётся времени заниматься планированием чужих краж или финансовых афер, но эти норвежские ребята очень настойчиво умоляли их курировать и стать почётным лидером. В свою очередь, они на полном серьёзе присягнули мне на слепую верность, обязались делиться данными о редких и разыскиваемых объектах науки или искусства, обеспечивать полную техническую поддержку, когда я на выезде на территориях их влияния, и просто быть на подхвате, если мне понадобится команда. Можно считать, что они признались в любви, только не мне, а дядюшке Люциферу — сатанистами оказались, но хоть не свихнувшимися религиозными фанатиками. И конечно, пришли в буйный восторг, когда я согласился через месяц-другой на личную встречу. Помогут мне разобраться с одним дельцем в Европе. А пока в старушку Европу улетел цыплёнок, я не успел поговорить с ним об опасном шансе совокупиться со мной без вспомогательных средств. Или не захотел — моментов было предостаточно. Отец ржал надо мной в сотый раз, прося не лицемерить. Объективно: у меня нет нежности и теплоты, стремления к эмоциональной близости, лишь сознательное участие в его судьбе в личных корыстных целях. Иное смешно хотя бы потому, что мои эмоции заимствованы у Энджи по кредитной линии. Но меня всё сильнее беспокоит чувство, которое может возникнуть внутри впоследствии — отдельное и моё собственное, только моё, возьмёт и родится. Надломит меня, начнёт менять сущность, а затем раскроет, как сосуд с треснувшей и отбитой крышкой — и тогда произойдёт что-то странное. Или страшное. Тьма из меня пробьётся в мир, разольётся, как нефть по морю? Что-то хуже? А бывает ли хуже? Меня преследует мысль, что я не имею на это права. Нельзя мне повреждаться и ломаться. Как минимум я должен проникнуть в Башню Светотьмы до того, как Мануэль со мной непоправимо и катастрофически случится, чтобы выяснить наконец, что я такое и насколько моё естество безопасно и совместимо с эгоизмом и обустройством личной жизни. Засыпая накануне, думал о сексе и подколах инженера. Раздеваться наполовину, трахать Бэла, испытывать точечные приливы гормонов, заставлять тело вырабатывать бесполезное семя логическим финалом — мне нравится? Не нравится? Воспринято как данность. Могу, и всё. Как могу питаться. А могу и не питаться. Но у еды бывает приятный вкус, тем он привлекателен. И секс тоже. Многокрылый предатель согласился бы со мной: у него тот же плотоядный интерес, но в невообразимой кратности увеличенный. Собственно, Бальтазар оказался — ожидаемо — очень крепким орешком. Я потребовал у Хэлла изучать вирус на нём, но тщетно: боец отличается невероятной устойчивостью, депо крови пополняет отмирающие эритроциты с завидной скоростью, сгусток черноты не распространяется дальше околосердечной сумки, и там всего несколько миллиметров насквозь поражённой ткани, остальное очищается и выводится почками. Мастер утверждает, что кровь Бэла будто состоит в частичном родстве с той тёмной дрянью, которую я ему во время секса подсовываю, она немного влияет на его карамельную голову, добавляя латентной агрессии, но почти не портит физически. Пройдут годы, прежде чем он почувствует сколько-нибудь серьёзное недомогание. Но сделать спасительную сыворотку для Ману нельзя — слишком разные группы крови, третья и седьмая, и отсутствует иммунный ответ, ни антител, ни малейших попыток отторжения, чтобы набрать гистологический материал. Бальтазар действительно меня принял. Случайный симбиоз? Не думаю. Мэйв тоже изъявил готовность отведать моего нагого тела и заразиться. Отвёз его по знакомому адресу в морг, с сожалением подарил тонну холода и полграмма галлюцинаций. У него такая симпатичная светлая душа, а всё туда же тянется. Никогда не пойму этих братьев Санктери и их дурной вкус. Спать с демонами. Включить это в смысл жизни. С ума сойти. С точки зрения большинства живых и условно разумных существ я урод редкостный, ему же всё как на ладони открылось. По-хорошему, ему бы сгноить меня в каком-нибудь богом забытом застенке за все прошлые и будущие преступления, но нет, упрямство и вожделение сильнее. Утешился размытыми границами морали и принципом вселенского неравенства, согласно которому кучке избранных по праву рождения дозволено больше, чем всем остальным. Напоминает мне папочку невольно: тот точно так же бредит внешней красотой и симметрией, если она идёт рука об руку с большой мощью. Кстати о правах рождения — чуть не забыл, что у нас с карбоновым солнцем официальный праздник. Дожили до девятнадцатилетия. Скромная дата, детский возраст, отмечали по-тихому в кругу семьи. То есть скатались в Верхний ад, поцеловали Владыке руку — такую же нежную и полупрозрачную, как и в прошлый визит — поглядели с удовольствием в его пророческие слепые глаза, откушали священную трапезу из обязательных восьми блюд, выпили по капле жертвенной драконьей крови, чтобы укрепить наши бренные тела и ускорить рост крыльев. И я тревожился, что венценосец раскроет Ангелу мои последние проделки, но Владыка не промолвил ни слова, много улыбался и носил по залам моих маленьких племянников. Рассматривал или «рассматривал» их, изучал в привычно страшной манере — не прорезав по центрам глаз зрачки — однако детей не напугал. Как он это делал, я знал, ибо сам баловался подобным зрением. Зато мучился, гадая, что он видит. В отличие от меня, Владыка не пропускал и не подпускал к себе свет веками и эрами, мог забыть мир в том виде, в котором его знает большинство. А мог не забыть, но пренебречь — и зрить нечто, недоступное никому, великолепное и непонятное, моментально лишающее рассудка тех, у кого он есть, рассудок крошечный, замкнутый на себе и недоразвитый. Ну может, эта способность ещё откроется мне, позднее, при должном терпении и сноровке, если всесильный предок даст мне уроки. И всё-таки — что он видит на месте хорошеньких сыновей Энджи? Их будущие ипостаси? Бесчисленность вариантов их судьбы в коридорах необратимости и неисправимости поворотных событий, сияющие точки невозврата, складывающиеся в лучистые нимбы? Поля безбрежной силы, плотно и компактно упакованные и тянущиеся к взаимодействию ручками и ножками? Слышит цвет их волос, прикасается к звуку голосов, нашёптывает вкус благословения, похожий на молоко или амброзию? А меня он «видит» так же? Как же тяжело отделять от себя человеческую систему восприятия, быть воспитанником примитивной цивилизации, даже если отдельные её представители сумели улететь к звёздам и покорить половину галактики. Вместо глаз есть органы мощнее, вместо световых волн есть частицы сложнее, которые трудно или невозможно отыскать, если не иметь ни малейшего понятия, в какую сторону расширять восприимчивость мозга, куда вообще следует расти и что нового объять. Будь при рождении предоставлен выбор, я бы желал стать воспитанником Люцифера, его отпрыском, прямым наследием. Но этому никак нельзя было случиться: Владыка отверг соблазны мира, скверну и помутнение, которые несёт плоть. Чистота и ясность его сознания возведены в абсолют, главенствующий над всем живым и не подвластный законам, предписанным для пространства и времени. И потому он вне пространства, вне времени — и, к сожалению, вне банальных вопросов продолжения рода. Но часть его — я бы постеснялся называть это обычной кровью, но он проливал себя именно кровью, чтобы тело-материя её приняла и впитала — во мне есть, через отца, и в Энджи есть, и в крошечных близнецах Элфе и Викки. Почему-то девятимесячные дети предку необыкновенно интересны, из царственных рук он их выпускать не собирается. Просьба подойти — незаметная, похожая на ниточки, привязанные к моим ногам, за которые дёрнули, приглашая встать из-за стола и приблизиться. Люцифер сидел в углу банкетного зала в резном каменном кресле, а детей не держал: они парили над его коленями, спящие, один свёрток мягкого серого одеяла на двоих. — Сет и Озирис, — произнёс Владыка. Меня не так-то просто напугать. Я давно стремился узнать, что он видит — и простой ответ вогнал в секундное горячее и паническое оцепенение, прорезанное тревожным эхом-голосом здравого смысла: «Хоть бы Ангел нас не засёк, не расслышал, не рассвирепел». — Соперники? Один убьёт другого из зависти? — История не повторяется. У нас уже есть один мёртвый бог. Древние египетские идолы обратились в пыльный миф. — Но Бассет? Иштар? — Правильные имена, первые. Были другие. Сущность неизменна. — Братья воевали тогда? Они вернулись? Ты возродил их? — Нет. Ты. Вздрогнул, напугавшись сильнее. Вспомнил о постыдной подмене, вспомнил, в какой спешке выскребал из тела Энджи останки гнусного червя Бафомета: он был дохлее дохлого, лишенный длани хозяина, но его клетки делились, напоминая раковые, и теснили зародыши. Я не мог выжечь скверну, боясь навредить, зацепив здоровые клетки, и лишить Ангела еще только формировавшихся детей, и я влез туда не очистительным огнем, а голыми руками. Из пальцев знакомо высунулась Тьма, не щупальцами, а тончайшими лезвиями, резала и кромсала хирургически точно, поглощала и выбрасывала, а высвободившееся место должно было срочно что-то занять, чтобы не нарушить целостность тройного плода, и это был я, я погубил кого-то из близнецов ради двух оставшихся. Я не выбирал, кем пожертвовать: все трое были заражены Бафометом одинаково, все трое лишились половины внешнего зародышевого листка, но первый ребёнок, приняв мои ткани, не изменился — такой же больной и нежизнеспособный, второе дитя — исцелилось, отторгнув Мать, а третий плод прореагировал со мной без остатка и вобрал ещё ту черноту, вытолкнутую вторым. — Теперь они уживутся? — Дашь им собой пример. Как Каин, нежно любящий Авеля. Никто не развяжет с Сетом войну, если некому будет мстить и не за что. Я склонился в знак смирения и согласия, вернулся за стол. Страх давил меньше, тревога не уменьшалась. Ангел-Ра узнает, конечно, и устроит мне нешуточный сеанс боли и отчуждения за сокрытие такой правды. Но боги не обязаны вечно проживать одну и ту же судьбу, наступать на грабли порочных связей по пятьсот раз. Может, этим близнецам не придётся плакать и ненавидеть друг друга в начале и в середине пути. Быть примером — наука абсурда. Взлёт и падение в глазах фанатичной преданности. Я сам — лишь заготовка под некое совершенство и абсолютный шедевр Тьмы, я нащупываю по кусочкам, как достичь взаимопонимания с центром моей вселенной, но чаще меня занимают игры в надменность и порочность, меня заносит, я заигрываюсь в свою версию реальности, я застреваю в ней, я… виноват? Виноват. Хочу быть собой, свободным. Сволочью, если так комфортнее. Заниматься любимым делом, а не искать компромиссы между собой и мирками других. Сдерживать себя в рамках, жить под давлением — самая отвратительная лицемерная чушь. Я не хочу праведности и смирения, я вечно наказанный грешник, я снова натворю так называемых гадостей, получу длинным рельсом по голове, отплююсь от выбитых зубов и пойду навстречу следующим гадостям. Так будет всегда, и закатанные под потолок глаза карбонового солнца идут бонусом. Но пусть у Элфа с Викки будет иначе: без искрящей и дымящейся постели, без жгучей химии соединения противоположностей, без синяков и без насилия. Может, у них и сексуального притяжения не случится. Хотя кого я обманываю? Владыка удалился к себе на мнимый этаж, Астарот увлёк Ангела на военный плац, отец привычно спустился на Кухню поворковать с любимым братом Бегемотом, а племянников любезно украла царственная бабушка, богиня-пантера. Вот он, счастливый случай для бегства в город в одиночестве. Но моё одиночество продлилось всего лишь двадцать шагов до резных ворот и ещё три за ними — на дворцовой площади перед жертвенным постаментом, увенчанным камнем-копией Артефакта, замаячило знакомое плутоватое лицо с высокими горделивыми скулами. — Тебе сюда нельзя, — заметил я, быстро поцеловав его и без стеснения заглядываясь в прищуренные глаза. Как же я падок на лукавые зелёные глаза, седьмое солнце ада свидетель. — Мне никуда нельзя без приглашения, — поправил демон. И продолжил задиристо: — Значит, пригласи? — Тебе придётся выполнить что-то для меня, сделку заключить. — Значит, заключу? — красивый вызывающий психопат. И ведь бровью не повёл, когда на подлёте страж-дракон с намерением выдворить нарушителя обратно в Нижний ад. — Решайся или прощай. — Ашшур! — думал, опоздал. Долгое время мне был закрыт путь к нему, святая водопроводная водичка Фронтенака не выветривалась. Вавилонский чёрт обнял меня за шею, довольно скаля белоснежные зубы в небо. Дракон пролетел мимо, раздосадованный, лишь слегка черкнув крылом край его зеленовато-чёрного плаща. — Чего хочешь, сын Асмодея? Приказывай, — Ашшур бархатно влез в моё ухо голосом, сухой и узкий язык трепетал, не дерзнув прикоснуться. — А в обмен что попросишь? — Плата — всегда после. И из чужого кармана. Звучало не очень, но временем на колебания я не располагал: Ангел в любой момент мог накрыть мои авантюры медным тазом. — Ладно. Дай обычное человеческое тело на двадцать четыре часа. Хочу кардинально поменять оболочку, переодень меня, чтоб не узнал никто, не донёс и не подставил. Хочу ощущать, как все. Хочу быть не страшно, а нормально соблазнительным. И хочу соблазнить. — Кого? — Его. Это важно? — Да, для исполнения. — Мальчишку. Оборотня. Цыплёнка. Ману.

——— Конец второй части ———