Печенье тёмной стороны

—— Часть 3 — Вероотступничество ——

I‘ve never felt completeness I’ve never felt so real

Жертвенный алтарь. Блестящий, жирный от крови десятидюймовый крюк навис прямо над моей головой. Я лежу на прохладном постаменте, мне ещё никогда не было так хорошо. Тело тонкое и лёгкое, ни грамма усталости, чудесный жар разлит до кончиков пальцев, и прохлада алтаря приносит тихое гармоничное удовольствие, от которого хочется стонать. По телу и лицу пробегают красные и розовые блики, цветомузыка гуляет залом, описывая круг за кругом, пляшет по стенам и немножко по потолку, я плавно двигаю руками и ногами в такт.

A leather belt to suppress What no one is gonna heal

В глазах двоится и троится, тени присутствующих размыты, я никого не узнаю, но они пляшут тоже, я слышу смех и полупьяные разговоры, им хорошо, как и мне. Музыка щекочет каждый нерв, льётся удивительной свежестью по венам. Я энергично покачиваю головой, мне хочется вобрать её всю, у неё этот красно-розовый цвет, она окрасила собой каждую молекулу крови и воздуха, она прекрасна, она нескончаема… была и будет, живёт этим залом, каменным алтарём, поющими и колышущимися стенами. Моя шея — тоненький стебелёк, созданный для танца, нужно успевать попадать в такт, мне нужно ещё, ещё, и ещё.

I hunger for your life I hunger for your soul

Крюк покачивается, цепь, на котором он подвешен, мелодично звенит, разматываясь. Изогнутая сталь нависает всё ниже, строго над моим лбом, я глаз с неё не свожу, загипнотизированный. Пятна свежей жирной крови сверкают драгоценностями. В чудных, быстро сменяющихся огнях мрачноватого диско они малиновые. Барабаны, выбивающие безумный такт, стучат топотом десятков пар ног, обутых в тяжёлые сапоги. Это чья-то чувственная армия. О Господи, на свете есть всего одна такая армия… это ELSSAD. Чёрные маски хищных птиц, закрывающие нижние половины сексуальных лиц, обнажённые пистолеты. Сейчас, на этом алтаре, под эту музыку, я отдался бы каждому из них.

I hunger for your body I wanna gain control

По очереди.

Maneater

Отдался.

Grim Reaper

По очереди… каждому.

Maneater

Отдаться.

Grim Reaper

Замороженная сталь крюка касалась лба. Я приоткрыл рот. Язык давно прохаживался по зубам, но этого было мало, ему было тесно, и я облизывал губы, высунул язык как можно дальше, рассматривая кончик, быстро менявший цвет в фантасмагории светового шоу, под сенью стального крюка, остриём направленного на меня.

I'm searching for whom is ripe The fat and virgin type

Двигаться. Встать. Танцевать. Зачем… А где я? Нет, это не мой голос, кто-то другой спрашивает, он заблудился, а я на месте, я вернулся домой. Руки двигаются так же плавно, из такта в такт.

To swallow all these sins They carry beneath their skin

Красные и розовые блики на приветливых оскалах тех, пляшущих полукругом у алтаря. Они голодны. Я голоден. Раскрытые рты, блуждающие по губам языки, а губы такие сочные, я посмотрел бы, как они брызжут, лопнувшие, грубо надкушенные и надорванные.

I eat their raw flesh I drink their blood as wine

Нет, я не мог встать. Танцевал лёжа, изнемогая от желания… какого-то желания. Получить больше. Необыкновенная лёгкость — а хотелось ещё легче, чтоб тело полностью потеряло вес, чтоб взлетело, воспарило над алтарём, над крюком, обвившись его цепью. Необыкновенная истома — а хотелось, чтоб расслабленные мышцы окончательно растворились, чтоб я не ощущал себя, исчезло всё, остался чистый кайф. Необыкновенная музыка с сильным, вбивающимся под кожу ритмом — а хочется, чтоб она забрала меня целиком, и сладкий рычащий голос, рассказывающий строка за строкой об угрозе, исполнил её. Пришёл, забрал и проглотил.

And that way their Goddamned souls get mine! ¹

Я протянул что-то нечленораздельное в восторге, выгнулся вверх. Давай, давай, где ты… Мрачный жнец, людоед… Ну давай же. Сожри меня… Противный визгливый щелчок. С таким щелчком останавливают грампластинки, звуковые дорожки рывком слетают из-под иглы, а музыка вмиг умирает. Музыка умерла, её заменил монотонный шум в ушах. Красно-розовую горячую пелену танцующего безумия разорвало холодное, белое и ослепляющее полотно света, отдалённо напоминающее утро с похмелья, алтарь и крючья растворялись в нём, таяли, весь зал съёживался до крошечной пульсирующей точки у меня в мозгах. — Вот так. Вроде оклемался, — я без проблем узнал обеспокоенного Виктора. Слышал его сквозь шум, но не видел. И мне всё холоднее, тела не чувствую, меня в морозилку, что ли, засунули? Когда успели? — Ему бы проспаться хорошенько, — и этот хрипловатый женский голос трудно с чем-то спутать. — Хреново же ты следишь за молодым пополнением в своей команде. — Йевонде отхватит таких пиздюлей, каких сроду не получал. Прости мой французский, ма шер. Это вода шумит в ушах! Льётся мне на затылок и по плечам, холодная — умереть можно, и сам я по горло в отельной джакузи, без пяти минут захлебнулся. Виктор с видом доктора наклонился, оттягивает мне правое нижнее веко, реакцию зрачка, наверное, проверяет. Я вспомнил, как поморгать. Поморгал. Он печально улыбнулся и отпустил мою голову, она почему-то не держалась на воде, тяжёлая, гадина, пятидесятикилограммовые коробки с маршалловскими усилками нервно закурили в сторонке. — Последнее, что помнишь? — А можно с-сначала вылезти отсюда? — я отплевался, дрожа, как семечки в маракасе, и изо всех сил ухватился за металлический бортик ванной. Он показался теплее моих рук. Ангина, воспаление лёгких, смерть и быстрые похороны. Девушка в корсете, чулках и телесном юбочном каркасе вышла из-за спины Виктора и сердобольно бросила в меня полотенцем, я почти поймал. Вывалился из джакузи. Через бортик перелезал примерно так же, как мертвецки пьяные — через заборы, медленно и с четырнадцатой попытки. Безуспешно попробовал снять крепко облепившую одежду, чуть не расплакался от фэйла. Малышка из кабаре изящно присела на корточки и помогла. Я кутался в полотенце и стучал зубами, делал страдальческие брови, вызывал жалость и прощение. Виктор со спутницей не велись, нависали оперативно вместо крюка, с вежливыми и нарочито суровыми минами требуя объяснений. И я скрепя сердце призвал свою невменяемую память к ответу. — Дарин накрасил меня и оставил одного ненадолго, поваляться с гитарой на кровати. Вернулся с продуктовым пакетом. Вручил мне манго, не очень спелый, но нормальный, красно-зеленый, и складной нож. Я съел треть, остальное на одном из подоконников бросил, можете проверить. Взял в мини-баре маленькую минералку, открыл и выпил. — Врёшь, — сурово перебил Вик. — Не выпил, а запивал. Что ты запивал? — Таблетку. — Какую? — Две таблетки. Маленькую красную и… и чуть покрупнее розовую. Послушай, мне очень стыдно, — мне стало стыдно — в основном за то, что так глупо попался. — Но ничего плохого не случилось. Меня не тошнило, профессор истории, черти и пришельцы из космоса не мерещились. Была зашибенная музыка и фантастическое видение, яркое, детальное… — Галлюцинации. — Но музыка была по-настоящему! В клубе, мы собирались пойти. И пошли. — Да, диджей действительно не спеша гонял по кругу немцев The Retrosic, когда мы нашли тебя, и ещё полтора часа до этого в “Madame X” звучал далеко не камерный лаунж. Но как ты притопал туда и своими ли ножками — ты не помнишь. Да? Отвечай. — Фабрис тоже принял. Мы все трое накидались. Стояли на обочине, ловя такси. Луну видел, точно помню. Большую, оранжевую. С чёрными полосами. — Это отельная вывеска, балда ты мелкая уторчавшаяся! Дождь до сих пор моросит, какая луна, в небе ни зги не видно! Allora. Эмили, он твой, а я пока, как человек порядочный, позлюсь в другой комнате, — Виктор похлопал по обнажённому девичьему плечу и затем гораздо менее нежно хлопнул дверью в ванную. — Вау, вау. Будем знакомы, криповый мультяш, — Эмили пожала мои хреново слушавшиеся пальцы. — Макияж у тебя потёк, хоть и не смылся весь, тут Дарин постарался, видок как бы ещё тот, типа неделю не спал и две — сидел на героине не слезая. Ну и волосяндры… — она взвесила мои распрямившиеся и в три раза потяжелевшие от воды белобрысые космы. — Но вот в чём прикол: выглядишь ты при всём при этом ошизительно трагично чумовым, как после многочасовых страданий стилистов и визажистов, ни дать ни взять усталая ужравшаяся рок-звезда на обложку, и все девочки от двенадцати до пятидесяти — твои, догадайся, чем эти лицемерные недотроги занимаются ночью. Твой первый трип? — Чего? — я не понял. Хорошенько завернулся в полотенце, выигрывая время. И с лёгким покалыванием паники, пробежавшимся по спине, обнаружил, что авангардная индастриал-кабаре дамочка лихо раздела меня до трусов включительно. — Ничего. Согреть? — спросила небрежно, словно не помощь предлагала, а на хер дважды посылала. Длинные накладные ресницы не шевельнулись, полный покерфейс. — А можно, — сам не знаю, кстати или некстати, но я вспомнил, что я мужчина, а не девка стыдливая. Ладно, я очень юный мужчина. Не насрать ли? Демонстративно скинул с себя полотенце, оно плюхнулось во льды джакузи, где и померло, окоченев. — Хотела пошутить, а кто тут у нас такой игрушечный, ути-пути, съёжился от холода, — она подошла, пародируя моделей, то есть уперев руки в боки, сильно работая бёдрами и занося ступни на каждом шаге в сторону. Юбочный каркас на ходу отстегнула, оставшись в шортиках цвета слоновой кости и бело-чёрных чулках с подвязками. — А не над чем. Съёжился. Но не игрушечный. Я скользнул по себе невнимательным взглядом, и так наизусть зная, чем богат. — Он джентльмен и тобой не заинтересовался. — Он мог бы передумать, — Эмили церемонно забрала меня в объятья, вставая на носочки, вытягиваясь для лучшего обзора груди и зажимая сначала верхнюю часть моего тела, а затем нижнюю. От неё соблазнительно пахло, в духах я не разбирался, но это были не они, а какие-то крема или ароматические масла. И её тепло постепенно меня обволокло, несмотря на давление жёсткого корсета с металлическими крючочками. — Ему слишком мало лет. Как и мне. Но причина не в строгих американских законах… — я немножко посомневался, забил на какую-то там совесть и поцеловал девушке интимно подставленное ухо. — Те трое итальянских мачо столкнулись с проблемой не меньшего масштаба: нам нужно вместе поработать, а не спать. — Я пошутила, — она хихикнула, оттолкнула меня, но тут же снова порывисто схватила и обняла. — Ты в общем огурцом? Если да, то пойдем обратно, я хотела немного оттянуться, клуб открыт сегодня до четырёх утра, и если тебе нравится немецкая тёмная электроника, фруктовый кальян и стройные звёздочки топлесс… — Достаточно будет недоеденного манго и тебя. Топлесс, — я тоже учусь шутить. — Но что скажет Виктор? На сколько клочков нас порвёт? — А мы сейчас тихонечко убежим и на цыпочках прокрадёмся обратно, ещё до рассвета, он как раз к тому времени перестанет злиться и уснёт. — Ты всегда такая сумасшедшая с незнакомцами? Оторва. Не беспокоит, что из меня наркота, может, не выветрилась, с ножом на тебя внезапно возьму и кинусь? — Возьми и кинься, — она отставила одну длинную ногу, предлагая осмотреть череп на чулке, — но ножа у тебя нет, прятать некуда — вооружишься не раньше, чем мы найдём тебе пару сухих шмоток. Красавчик. — Я Мануэль. — А я дура и неудачница. У меня украли любимую скрипку. — Что?! — Зря я это начала, наверное. Вырвалось, прости. Давай не здесь. — Нет, здесь! — если я ещё был под мухой, то протрезвел от последних остатков наркоты. — Продолжим флиртовать, если тебя это вставляет, без проблем, но сначала ты успокоишь меня и поклянёшься, что есть запасная скрипка или даже две, и мы сыграем божественную “Dead is a new alive” перед выходом на бис. Это моя любимая песня, чёрт возьми! — Ничего нет. Не успокою. Меня ограбили, красавчик. Унесли коллекцию, которую я собирала шесть лет, а что не пролезло в окно — поломали, мрази и вандалы. — Эй, когда это случилось? Ты сообщала в полицию? — Позавчера. Всех обзвонила, всем нажаловалась, и всё без толку. Знаю, что ты скажешь: взять дешёвенькую скрипку на интернет-аукционе, пока мне на заказ делают новую, подумаешь, на свете ещё масса кусков дерева в форме скрипки. Но смогу ли я сыграть на них? Я хочу обратно мою. Мультяш, это катастрофа… Она ошибалась. Сказал я не это. Демоны, присматривавшие за мной, встрепенулись и осторожно окунули меня носом и глазом в хорошенькую голову с нежно-розовыми волосами, собранными в два хвостика. Мысли я читал эпизодически, способность прорывалась во мне ненадолго, затем опять засыпала. И сейчас она, по всей видимости, была нужна вне очереди. И я всё узнал, выкопал подноготную. И это «всё» мне гребать как не понравилось. У тебя психоз, Эмили. Маниакально-депрессивный. Болезнь, имя которой сама жизнь. Твоя жизнь, безрадостная, в жёлтых пятнах никотина и дырках, прожжённых многочисленными окурками. Прошлое, насилующее твоё сознание. Будущее, которому плевать. И ты, подавляющая тревогу и панику, что никак не поселишься в настоящем. Стараешься, но не получается. Это была очень дорогая скрипка, итальянская. В глубине души ты хотела, чтобы её подарил тебе милый потрясающий мужчина вроде Виктора. Не любовник, но друг, хороший друг. И беря в руки скрипку, ты всякий раз утопала бы в тёплых воспоминаниях. Не было грабителей. Но ты, ты была этим вандалом, разгромившим целую комнату. Начала со злополучной скрипки и ею закончила. Я читаю это в тебе абзац за абзацем и содрогаюсь, хочу закрыться руками, хочу откреститься, но погружение продолжается, я должен спуститься на твоё дно. Самое мерзкое — когда тебя насилуют на глазах у кого-то, превращают твоё страдание в спектакль, и зритель позёвывает, ему скучно, драматургия не пробивает толстую шкуру. Вкрадчиво и успокаивающе главное действующее лицо с красным крестом на спине разговаривает с тобой, притворно умасливает, обращается как с неизлечимо больной, снисходительно, унижает этим сильнее, чем побоями или угрозами. И твой врач, он же палач и добропорядочный ублюдок, тебя не держит, не связывает, не заставляет… Но ты под действием тройной дозы седативного, ты слабо орёшь, то есть шепчешь, совсем неубедительно вскрикиваешь, то есть стонешь, складывается впечатление, будто тебе нравится процесс, раздевание и подчинение. Но, чёрт подери, ты не сопротивляешься лишь потому, что твои вялые конечности напоминают вату, все кости скелета перемолоты в крошево, и между широко раскинутых ног у тебя тоже нет ни огня, ни исступления, ни малейшего напряжения. А с лица ублюдка доктора не сходит самодовольное слащавое выражение, гаденькая похотливая ухмылка. И он продолжает вполголоса тебя приободрять. И когда он взгромождается сверху всем весом учёных степеней и жира, ты всё равно не чувствуешь тяжести. А перед кульминацией он натужно пыхтит и выговаривает, что приготовил для тебя скрипку, но не оставит её в подарок, если ты выплюнешь… Он издевается: ты так ослаблена и обездвижена лекарствами, что не выплюнешь по этой причине, ни по какой другой, мышцы рта и языка онемели. Но на самом деле ты хочешь с ненавистью не только сплюнуть, но и откусить… под корень. Помутнённое сознание бесится, измученное и уничтоженное, ты начинаешь плакать, ломаешься и сдаёшь, и глотаешь — вместе со слезами. Он торжествует под зрительские рукоплескания. Всё, как он планировал, выглядит так, будто ты сама хотела, психопатка и наркоманка, согласилась… продалась за эту сраную скрипку. А она правда очень дорогая, дело рук мастера Возрождения. Будь она проклята, проклята навечно и ещё дольше. Ты хранила её три года. Играла на ней, а не выбрасывала, стараясь делать это напоказ, назло жирному мерзавцу. Держалась. Крепилась. Муки продолжались. Твоими музыкальными инструментами восхищались, они не менее уникальны, чем твои сценические и повседневные наряды. Но всему есть предел. Он наступил не позавчера, а чуточку позже, но ты оттягивала щемящий финал как могла. Виктор написал Марлен, Марлен позвонила Виктору, но сначала вызвонила тебя. Тысяча людей в Ирвинг-плаза должна была лицезреть тебя и скрипку в апогее славы. Не судьба? Да, не судьба. Облом. Им придется пялиться на меня. — Смычок остался? — Прости, что? — Отдай мне смычок. Его ведь ты не сломала? Диким, фактически благоговейным испугом в её оквадратившихся глазах я был вознаграждён за половину унижений, пережитых в компании мокрушника. — Мы никуда не пойдём, малышка Эми, — я сделал похабное движение тазом навстречу, я был исключительно желанным, и ей понравилось, она обхватила меня там и пониже обеими руками. — Нужно репетировать, времени в обрез, убьём на это оставшуюся ночь, утро и день, совсем без подготовки нельзя, экспромта не выдам, я никогда не орудовал смычком. — Как? — и дураку ясно, что вопрос не о виртуозном владении смычками, но мы дружно прикидываемся, что я будто бы и вовсе не нанимал детективов и не копаюсь в чужих досье (а других нелегальных вариантов добыть грязное бельё нет, демоны не в счёт), а она — верит мне. Она не давала прессе никаких подробностей о пережитом насилии, более того, заявляла, что инцидент древний и обомшелый, родом из детства, а вот же, совсем недавно рецидив. Лечилась, лечилась… и долечилась. Проклятая прилизанная мразь в белом халате, аккуратненький двуличный выблядок. Интересно, если попросить моего киллера его замочить — согласится забесплатно? Хотелось бы побольше пыток, жизнерадостных улыбок Демона, воспитательных разговоров и снова пыток. И фонарный столб в жирную задницу, вогнать до печени и сто сорок раз провертеть. — Я просто перетяну на гитаре струны. Поменяю на скрипичные. Помоги мне правильно настроить их и вырвать из них душу. То есть мелодию. Ну что ты смотришь на меня как на привидение? Я сыграю, вместо тебя. Ты только спой. Наверное, под влиянием импульса, сильного и всеобъемлющего чувства благодарности и облегчения она… клянусь Саваофом, она готова была. И на полном серьёзе хотела этого. И мои оголённые причиндалы, кстати, были в её распоряжении. Эмили расстегнула корсет и снова торопливо обхватила меня, хотя я не вырывался. В ванную в самый критический момент обязан был без стука ввалиться Фабрис, Дарин, да хоть кто-то, чтоб остановить её и испортить клубничку. Но никто не прерывал нас. Я вдвое младше тебя, ты пожалеешь об этом, это неправильно, стоп, сто-о-оп. Бесполезные увещевания, только подстегнут её и распалят. Я молодой, сочный и почти не попользованный, большинству такое по нраву. Надо придумать другую причину отказа, более внушительную. У меня есть парень? О Боже мой, нашёл отмазку. Под корсетом не было лифчика, ну, это логично, так что на очереди шортики. Мой парень — наемный убийца? Довольно мило. Но вдруг не поверит. Трусики из золотого кружева на край умывальника положила. Она гладкая, как семилетняя девочка, обычной бритвой такого не добиться. Дала мне потрогать, вроде и не заставляла, но мою руку туда притянула и держала. Быстрее, бллин! Мой парень, мой парень… Почему дело должно быть в Ди? Почему не во мне? Круговорот насилия в природе не кончится, но его можно разомкнуть, спасти одну душу, не умножать травму. Но отказ, любой отказ хуже и болезненнее пинка под зад. И ниоткуда я это не знаю, дурак, не дорос еще. Спасибо, мессир папчик, что направляешь и успокаиваешь колотящееся сердце. Потому что она, мать вашу, прекрасна и выразительна без вызывающих тряпок и трёхэтажных причёсок, а я не такой уж и пидарас в плену у носящей латекс Тьмы. Между этих бёдер я б прилёг надолго. Но. Киллер, доживу ли я до момента, когда ты оценишь мою отчаянную преданность? Диктует её не страх попасться и не океаны твоего презрения, что затем выльются мне за шиворот. — Я люблю одного опасного извращенца. Я обещал, себе пообещал — ему не изменять. Я… уже нарушил обещание. Нечаянно. Господи, как глупо и жалко звучит. Эмили, я не могу изменить ему опять, мне и так кажется, что я потерял его и второго шанса он не подарит. Он никому его не дарит. — Он особенный? — она капризно надула губки. Руку мою не отводила со своего горячего места. — А ты не говори. И тебя не сдадут, стукачей нет. Как он узнает-то. — Если бы кто-то составил рейтинг негодяев планеты, реальных и выдуманных, он бы его возглавил, оставив далеко позади Гитлера, Торквемаду и прочих мисс Гнусен. Мне не до шуток, он сам сатана, — и ведь красиво же звучит, эпично. И ни за что не догадаться, что я буквально. Эмили задумалась. Заодно повела мою руку вверх и погладила себя между грудями. — У него губа не дура, — изрекла она наконец. — Ты пригласил его на наше выступление? — Он бы всё равно отказался. Ты не обижаешься? Оденешься? Я увидел достаточно: ты Афродита, рожденная Зевсом от Тори Эймос в оргии с Ministry, но в корсете — лучше. — А ты бы меня… — вопросительно приложенный к уголку её рта мизинец означал не просто мимолетный секс, а изнурительный трах-марафон без перерыва на сон и еду. И чем я, интересно, заслужил столько внимания? — Да. Обязательно. Через четыре года, когда мне выдадут водительские права. Или позже — чтоб наверняка. А выпивать с тобой в баре мне ещё полжизни нельзя, — я бесстрашно улыбнулся, поймав новую волну паники в её светло-серых глазах. Нечаянная педофилия — меньшая из твоих проблем, Эмили. — Всё, соберись, ну же. Поезжай за смычком и струнами, пару бутылочек вина мы с тобой осилим, закуску на Виктора повесь. И энергетик не забудь, спать категорически некогда, а я далеко не свежий огурчик. Правда, если коробку пончиков в довесок захватишь — я готов бессовестно терроризировать итальянцев, репетируя громко, задорно и в чём мать родила.

* * *

Жертвы и преступники на сегодня кончились, самый закоренелый из них успешно меня распял и колесовал, сбегать больше нет смысла, хотя в доме я находиться пока не желаю. Почтил землю Гонолулу телом и волосами, утомлённо свалившись в папином розарии. Туда Жерар принес мне ужин на двух подносах, и на третьем — записку от Мори, лаконичнее некуда: «58». Знает, старый лис-прохиндей, что в век цифровых технологий я предпочитаю получать бумажные донесения вместо SMS и электронных писем, и сам не пойму, это старомодность или очередной градус вверх по шкале высокомерия. В пятьдесят восьмой палате Аморес содержит епископа. Который может подождать и до утра, не развалится. Но мне любопытно. Пальцами я по-быстрому влез в ароматное жареное мясо, носом — в сладкий ягодный соус, на чистой стороне записки похвалил повара² и понёс своё полусонное тело в Госпиталь. Беседы — это не мой профиль. Расследовал окончательную метаморфозу, втихую сканируя тело и мозг, чертыхнулся и только потом разбудил «пациента». Обманутая Мать то ли мстила, то ли подсовывала мне новую шараду: Фронтенак по Её милости обрел зрение Владыки, а заодно — боль, недопонимание и скрытый, но стремительно развивающийся психоз. Говорил он сбивчиво и так, будто озвучивал с середины внутренний диалог с самим собой, меня он едва замечал. Забывал, терял из виду и снова ловил блуждающими очами. — Вещи… выглядят наизнанку. Причём так, что их можно несколько раз вывернуть. У каждой изнанки — новая изнанка. Из неё новая, с погружением в выставленную напоказ суть, из которой всё выпало, высыпалось — как мелочь из кошелька. Люди… и того хуже. Они сочатся серой и пурпурной грязью и дурно пахнут. Мне страшно подумать, что клейкая субстанция из их кожных пор — миазмы самой жизни, знак того, что они дышат, испаряют влагу, их непрерывный метаболизм и обмен частицами с окружающей средой. Это не единственное, конечно, что из них вываливается, но я стараюсь не смотреть пристально. Под определённым углом… мне видны внутренние органы. Объёмная модель не человека, но механизма, наполненность шевелящимися деталями, мягкими скользкими шестерёнками, я внутри них и одновременно снаружи. Работа трёхслойного сердца, в лёгких сжатие и раздутие каждой альвеолы, сокращения плевры, они как на ладони. Самое ужасное — что я глазами всё это могу потрогать. Ощутить вернее и лучше, чем если разрезать и вынуть. Я влезаю в тела по-настоящему. Не прикоснувшись. И внутренности тоже страшно воняют, запахи, запахи… поэтому я не спускаюсь в брюхо, к желудку и кишкам. Сущая казнь, ад после смерти сразу без Страшного Суда, и не важно, что меня уверяют, мол, я ещё не умер. Умер ещё как. С того света не возвращаются, — падре оборвал монолог, закашлявшись. Повертел головой из стороны в сторону, как слепой: готов поклясться, доли секунды он опять меня не узнавал. Я предложил ему стакан остывшего молока, оставленный дежурной медсестрой, и разгладил морщинку на одеяле в расчёте, что он заинтересуется и поймает мою руку. И епископ поймал, взялся очень цепко. — Ты. Ты меня убил, злой дух. Я не таю обиды. Только ты и твой брат пахнете приятно. Ангел чистый и цельный, как слиток золота, его поры закрыты, то есть они лишь нарисованы, нет их. Его тело источает мягкий неяркий свет, и я им… питался, да, питался, во время его короткого визита. Он был самым мягким и вкусным свежим хлебом в моей жизни. Ничего вкуснее я не едал, даже в юности как-то раз, после девяноста дней поста и ещё тридцати дней сверх в качестве наказания. Я ел и давился, стараясь есть побыстрее, и слюна переполняла рот, просто безумие какое-то. Когда Ангел на прощание подавал мне руку, я не пожал, а поцеловал её, и меня затошнило от очевидного переедания, передозировка вкуса, всех чувств, возбуждающих и опьяняющих, греховных и недопустимых. Я покивал себе, мол, конечно, это грех — и поцеловал вторую руку. Я впервые его видел настоящим. С трудом признал. У него не было глаз, там вместо… там было молодое бело-голубое солнце, взорвавшееся, но не погибшее. Время остановилось очень хитро, в точке отделения разросшейся оболочки от лучистого ядра, солнце бесконечно окутано взрывом, не разлетаясь, не разваливаясь на куски, сохраняя самоё себя вблизи… энергию, свет и теплоту. И в эпицентре взрыва пылало что-то тяжелее ядра, ярче яркого. Я испытал взлёт и падение на него, необоримое желание прикасаться, обнимать, жечься и сгорать. И пылать так вечно. Я плакал, мой скелет плакал пеплом на обугленных костях, продолжая чувствовать жизнь, биение сожжённого сердца, токи давно выкипевшей крови. Быть может, это и есть ад? — Нет. Ты ненадолго угодил в зону притяжения углеродной сверхновой — бессмертной звезды, единственной в своём роде, поселённой внутри плоти, а не на просторах космоса. Её питают два драгоценных камня, которые… — я выстукивал костяшками пальцев по одеялу, монотонный шорох успокаивал Фронтенака, — да знаешь ты, что это не сапфиры. И рядом не валялись. Что-нибудь ещё увидел? Ты не проник под его кожу, падре. — Потому что у него нет кожи. Органы, кости, человеческий мозг — всё имитация, сделанная из… — епископ вздохнул, как пленник, уставший давать показания на допросе. — У вещества нет названия. Гладкое и монолитное, ковкое и пластичное, оно может принять любую форму и в ней застыть, искусно разукрашенная телесная обманка, не отличить от простого смертного. Ангел ближе не подпускал: я лишь нащупал знакомые анатомические контуры, потом меня вежливо оттолкнули. — А в мою кожу влезешь? — Какую кожу? Ты из того же безымянного теста слеплен. Твой запах идентичен. Но ты не излучаешь совсем ничего. Я смотрю на тебя, а вижу разрыв и разлом. Посреди комнаты образуется область пустоты, непроницаемой. Она втягивает в себя воздух и остальное, что окружило тебя, забирает чуть-чуть, а затем выбрасывает обратно, изменённым самую малость, она покрывает тебя защитным слоем, выступая на миллиметры за предел твоей оболочки, но её притяжение прогибает и искривляет всё, к чему ты ни прикоснешься — незаметно для других, но заметно для меня. До чего странно и не по себе становится: ты обращаешься ко мне, пустота разговаривает! Есть голос, но нет рта и остального. — А камни видишь? — Камни? — Как у Энджи. — Нет. Ничего нет. Ты уверен, что не водишь меня за нос? В тебе вращающаяся бездна, а вокруг неё — лишь вакуум, бескрайний, режущий глаза и душу отсутствием… отсутствием чего-либо вообще, живого или мёртвого. Ты не монстр и не чудовище. Я зову тебя злым духом по старинке, но, по-моему, даже Господу неведомо, что ты такое… Откровенно говоря, Фронтенак только что вломил хорошую затрещину моей вере в себя, заставив внутренние крепостные стены зашататься и осыпаться крупным песком и щебёнкой. Обескураженный, я достал пудреницу с зеркальцем — вот же глаза, два неровных ледяных булыжника с аккуратно просверленными посерёдке зрачками, и цвет такой же замечательно фиолетовый, как вчера, сегодня и всегда. Не камни Талисмана? Да как вообще? У кого из нас крыша поехала? Карбоновое солнце отогревало их любящим прикосновением, мы оба были залиты их тускловатым свечением. И было это… …до того, как Ашшур меня зачаровал. Мда. Стены не выдержали, крепость пала. Поневоле я схватился за сердце, инстинктивно чувствуя, что сокрушительный удар нанесён по нему, молчащему. Из автомобиля можно вынуть мотор, из компьютера — центральный процессор. Но из меня нельзя выкрасть мозговые «батарейки», наше разделение физически не предусмотрено. Непонятно, что со мной произошло из-за двух последовательных превращений, знаю одно — камни здесь, иначе бы я как-то затейливо погиб, возможно, исчез бесследно. Ассирийский болван, пусть и не лишённый фантазии, действовал по чьей-то указке: силёнок провернуть такой крупный фокус самостоятельно ему не хватило бы — уж больно хорошо камни припрятаны от своего же сосчитавшего ворон владельца. А если Ашшур ни при чём, если внезапно так получилось, что не виноват никто? Булыжники из пророчества скрылись сами — ну и что? Мне ведь от этого ни жарко, ни холодно. Хочу ли их опять высвобождать? Хотя не важно, чего хочу я. Что нужно им? — Падре. — Я слышал. Мне не решить эту головоломку вместо тебя, демон. Ты идеально запечатан и защищён от вторжений извне. Если камни в тебе, то и ответ тоже — в тебе. Ищи сам, не проси других. — Спасибо, падре, ты мне очень помог, — я вернул полоску плотной чёрной ткани на его разверстые могилы-глаза и завязал на затылке симпатичным узлом. — А сарказм мог бы придержать, я стар и болен, и ты мой должник. Хотя бы прикинулся для приличия, что уважаешь меня. — Не ворчи, Бернар, я сказал буквально, без издевательского подтекста. И благодаря тебе знаю, каких горе-советчиков мне точно слушать не стоит. Прощай. — Постой! Не уходи так сразу… Окажи мне услугу, — епископ ощупал глазную повязку, согнутые пальцы задрожали, неловко поддевая её снизу. — Убей меня. Эта ноша непомерна. Убей дважды, окончательно. Актом милосердия. Мне срочно понадобилась свободная стена, а поскольку внутри меня их не осталось, то я воспользовался больничной. Лёг на нее, упёрся пяткой и вспомнил, что целый день не курил. Вместе с пачкой из правой набедренной кобуры вынулся пистолет. Бросил его на тумбу с лекарствами, и он с весёлым грохотом проехался по ней, сшибая коробочки, бутылочки и порошочки. Бернар не возражал. Сигарета. Прежде чем зажечь, я изучил её так внимательно, словно был гинекологом, а она — вульгарно одетой старшеклассницей с подозрением на венерические. До чего же странно я себя чувствую, беря её в рот. — Брат не простит мне твою смерть. Поймёт тебя, о чём ты молил — но не поймёт меня, почему внял и согласился. — И кого мне тогда просить? Работающих тут оборотней замучают угрызения совести, хотя всего-то и требуется, что закрыть подушкой лицо старика и подержать немного, пока он не прекратит дышать. У меня банально не хватает сил провернуть это самостоятельно. А ты — ассасин, лёд вместо крови, шесть тысяч трупов за неполные четыре года жизни на земле. Трупом больше, трупом меньше… Бог свидетель, ты рождён для одной цели — убивать! — Ну да, для любви я однозначно не рождён, — покривившиеся губы не поскупились на усмешку, а я переменил тон. — Но откуда вам-то знать, чтоб читать меня как по нотам. Вы не разглядели. Пустота скрывает и маскирует что угодно — даже розовые предрассветные сумерки на планете, вращающейся вокруг карбоновой сверхновой. Я вложил в его скрючившиеся у лица пальцы стеклянный флакон, под горлышко заполненный зелёной дымчатой жидкостью. — Что это? Что ты мне даешь? Яд? — Пейте помедленнее. К его горечи нелегко привыкнуть. Ангел, разумеется, встревожится, попытается придраться и дотошно допросить, но в итоге заткнётся и успокоенно повиснет на мне, позволив сегодня овладеть им не грубо, но чувственно, без синяков и предварительных ласк в виде скандала. Я подарил Фронтенаку избавление на девять дней, в сне беспробудном, лишённом видений, в бархатной имитации загробного катарсиса — при условии, что он доверится и опустошит флакон до дна. Примет наркотик, запрещённый даже у нас, официально ни в каких накладных и лабораторных опытах не значащийся и изготовляемый мастером-инженером изредка, по моей личной просьбе и моему оригинальному рецепту. Если на десятый день епископ проснётся несчастным — так и быть, мой пистолет, лежащий на тумбе с его лекарствами и дулом направленный на подушку, выстрелит.