Другая судьба

Глава 4. – Силь, скорее! На нас напали! Поднимайся! Многоголосый гул и звон стали обрушились на меня, вырывая из сна. Получив ощутимый тычок в плечо, я вскочил с низкой лежанки – и первым, на что упал мой взгляд, оказалась стрела, торчащая из полотняной стены небольшого, явно походного, шатра, в котором я себя обнаружил. – Да не стой же столбом! – перекрикивая шум, доносящийся снаружи, высокий широкоплечий парень с залитым кровью лицом сунул мне в руки меч и тут же, схватив меня за плечо, вытолкал из шатра. В первое мгновение, оказавшись на улице, я опешил. Перед моими глазами разворачивалось настоящее сражение, в котором люди, одетые в куртки и штаны из кожи и кусочков меха, бились насмерть с воинами, облаченными в одеяния темно-синего цвета с красными нашивками – на мне было такое же, как я успел заметить. Не понимая, что должен делать и какая роль уготована мне на этот раз, я сжал в руках меч и подавил позорное желание нырнуть обратно в обманчиво спасительное нутро шатра. – Они подожгли лагерь! – закричал парень, вытолкавший меня наружу, показывая рукой на дальние шатры, от которых тянулись густые клубы дыма. – Нам надо продержаться до подхода подкрепления! – Я не… Я не знал, как сказать, что не стану в этом участвовать, что не хочу ни с кем сражаться, но пока подбирал слова, все решилось за меня. На нас налетел высокий мужчина с меховым воротником на куртке, и я, инстинктивно вскинув меч, мог только беспомощно наблюдать, как чужое бледное лицо исказила гримаса боли, а затем тяжелое тело рухнуло на колени, увлекая вместе с собой мое оружие. На какой-то миг все звуки для меня пропали, и я никак не мог оторвать взгляда от широко распахнутых серых глаз. Я убивал в бою и раньше, но сейчас не мог отрешиться от бессмысленности происходящего. Этот человек не был моим врагом, а я вообще не знал, что делаю здесь! Внезапно меня с силой толкнули в плечо, и звуки вернулись: – Силь, да очнись же ты! То, что произошло дальше, наверное, было неизбежно. Я оказался в гуще сражения и, чтобы сохранить свою жизнь, вынужден был убивать других. Этот выбор я сделал сознательно. Спасительная отрешенность завладела мной не сразу, но если бы она не пришла, вряд ли бы я смог продержаться так долго. Сам я ни на кого не нападал, только защищался, но времени перевести дух у меня не было. Тело само раз за разом поднимало становившийся все тяжелее меч, вонзало его в чужую податливую плоть, отклонялось и уходило от ударов. Хорошо, что когда-то я до полного изнеможения обучался владению оружием и имел некоторый опыт реальных сражений: теперь руки действовали будто сами по себе. Глаза слезились от дыма, их заливало кровью из рассеченного лба, и я мало что мог разглядеть, действуя по большей части исключительно на инстинктах, поэтому даже не сразу понял, чиркнув кончиком меча по лицу выросшей передо мной темной фигуры, что вокруг внезапно наступила тишина. Вытерев тыльной стороной ладони глаза, я, оглядевшись, с запозданием сообразил, что сражение приостановилось. Воины, еще недавно люто бившиеся друг с другом, сейчас, опустив оружие, образовали круг и стояли едва ли не плечом к плечу. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что их внимание направлено на меня и моего врага. Снова повернувшись к своему противнику, я почти до хруста сжал пальцы на рукояти меча. Едва восстановилось дыхание, я сообразил, что подсознательно уже ожидал чего-то подобного – поэтому, без удивления глядя в знакомые черные глаза мужчины с двумя длинными белыми косами, прижимающего пальцы к рассеченной щеке, только порывисто выдохнул сквозь зубы, да почувствовал, как кольнуло сердце. – Нападай! – с кривой улыбкой проговорил мой противник. Я помотал головой. Сейчас мне было все равно, что обе воюющие стороны, затаив дыхание, ждали нашего поединка. Я просто не мог направить оружие против Него и был готов заплатить за свое решение жизнью. Еще мгновение – и я бы бросил меч на взрыхленную ногами десятков людей землю. Но воин решил все за меня. Усмехнувшись, он напал так быстро, что мои инстинкты заставили меня вскинуть руку. Сталь звякнула о сталь, а дальше последовал такой вихрь ударов, что я не успевал их осознавать, но успевал отбивать. И все же на какой-то миг я сумел увеличить расстояние между нами и усилием воли приготовился не отражать следующую атаку. Если это та судьба, которую хотел для меня Оракул, то я с облегчением приму ее. Но тут послышался нарастающий шум, резкие выкрики – и я с ожесточением понял, что это наконец-то подошло подкрепление. И в этот момент, когда все отвлеклись от нашего боя, белокосый воин сделал молниеносное движение навстречу мне, крутанул клинком, отбрасывая его в сторону, и рухнул на колени. Я со злостью увидел его торжествующую улыбку и дрожащей рукой попытался отвести лезвие своего меча от его бурно вздымающейся груди. Но он едва заметно качнул головой, и я подчинился его выбору. «Мои» воины подходили, хлопали меня по плечу, бурно радовались вслух тому, что теперь война наконец-то закончится, когда вождь повстанцев взят в плен, а подошедшее подкрепление привезло приказ императора о назначении командира, то есть меня, наместником бунтующей провинции – а я сжимал и разжимал озябшие пальцы свободной, левой, руки и бессмысленным взглядом смотрел на вырывающиеся из моего рта облачка пара, только сейчас заметив, что здесь довольно холодно. Пленного давно уже увели, мой меч забрали из рук, а я все стоял на месте – с полной пустотой в голове. – Силь, пойдем, – кто-то настойчиво потянул меня за руку; повернув голову, я увидел того самого широкоплечего парня, что был со мной в начале боя. Он радостно улыбался, прижимая к себе перевязанную белыми лоскутами ладонь. – Хватит здесь стоять, замерзнешь. Тебе уже приготовили новое место, пока здесь, а в город переберешься завтра. Заторможенно кивнув, я позволил ему меня увести. Проходя по разоренному лагерю мимо мертвых и раненых людей, я отводил глаза – хоть и не было моей вины в произошедшем, но на душе было тяжело. Добравшись до большого, явно возведенного наспех на окраине лагеря шатра из плотной теплой ткани, я распрощался со своим провожатым и, откинув полог, шагнул внутрь. Когда мои глаза привыкли к царящему здесь полумраку, я едва сдержал желание броситься наружу от увиденного. – Не стоит бояться, – связанный по рукам и ногам белокосый воин, лежащий прямо на земле в центре шатра, приподняв голову, невесело рассмеялся. – Теперь я твоя собственность, и никто до утра не будет мешать, если ты захочешь меня пытать или… – он издал двусмысленный смешок. Его слова резанули меня по сердцу словно ножом. Отбросив сомнения, я кинулся к пленному и принялся дрожащими руками распутывать веревки. В мыслях у меня царил полный сумбур, я о стольком хотел спросить его, но даже не знал, с чего начать. – Не надо, я не буду ничего объяснять, – когда спали путы, мягко сказал мужчина, будто прочитав мои мысли, – и ты можешь называть меня… – маленькая пауза, – Барн. Он встал во весь рост, и я понял, что наши глаза находятся почти на одном уровне. – Но… – я судорожно вцепился в плечи воина. – Или тебе придется меня убить, – произнес он с нажимом. – Ладно, не буду, – вздохнул я, решив просто отложить расспросы до утра. – Вот и хорошо, – Барн улыбнулся светлой улыбкой, вмиг преобразившей его мрачное лицо. – Твои волосы совсем спутались, – он пропустил сквозь пальцы длинную прядь и убрал ее мне за ухо. – И правда, – усмехнулся я, впрочем, совершенно не задумываясь об этом. В этот раз моя новая внешность нисколько меня не интересовала. Мне было достаточно и того знания, что я оказался почти одного роста с довольно высоким Барном. Барн отстранился, заставляя меня инстинктивно качнуться вперед, и мотнул головой в сторону: – Может, ты позволишь мне ополоснуться водой, которую приготовили для тебя? Пока она совсем не остыла. Да и тебе это не помешает. Переведя взгляд на стоявшую чуть в стороне ранее не замеченную мной большую деревянную лохань, я кивнул: – Иди первым. Подойдя к большой лежанке, устроенной из шкур прямо на полу, я нашел на ней два комплекта простых брюк и теплых рубашек, видимо приготовленных для меня. – Барн, ты можешь… – я развернулся, держа в руках одну из рубашек, и замер, со свистом втянув сквозь зубы воздух, при виде обнаженного мужчины, уже избавившегося от одежды, медленно опускающегося в воду. При довольно скудном – от одной горящей свечи – освещении я не мог в подробностях разглядеть его сильное мускулистое тело, но и того, что я увидел, с лихвой хватило, чтобы почувствовать, как низ живота опалило огнем. В этот момент все похожие на Бариана мужчины, которых я встречал за последнее время, сливались для меня в Барне в единый цельный образ моего князя: будто в каждом из них в иллюзорном или – кто знает? – реальном мирах я постепенно все больше узнавал его настоящего. И каждый раз, как и сейчас, это был только он один. И теперь я пожирал его глазами, сминая пальцами ткань рубашки в руках. – Подожди своей очереди, – проговорил Барн, но по тону его голоса я понял, что он прекрасно знает, чего я хочу – и что это вовсе не желание поскорее ополоснуться. Кивнув, я сел на лежанку, скрестив ноги, и небрежно положил рубашку поверх бедер. Хотя что мне скрывать? Тем временем Барн с тихим шипением плеснул в лицо водой, омывая тонкий порез, оставленный на его щеке кончиком моего меча, и затем принялся расплетать свои косы. Заглядевшись на его плавные, будто ласкающие движения, я понял, что еще минута – и я выволоку Барна из лохани, чтобы подставиться под его сильные пальцы или же самому начать касаться мускулистого, развитого тела. Я отвернулся, сфокусировав взгляд на стене шатра и контролируя свое ставшее слишком прерывистым дыхание. Глубоко уйдя в себя, я очнулся только тогда, когда на мои руки капнула вода, и, подняв голову, обнаружил прямо перед собой Барна, небрежно вытирающегося большим куском грубого полотнища. – Это для меня? – он потянул рубашку, в которую я судорожно вцепился. Наконец отобрав ее, Бран кинул мне на колени кусок грубой ткани, и теперь его тело больше совершенно ничто не скрывало. – Там было только это, но я уже вытерся. Окинув воина голодным взглядом, я вскочил и, прихватив предложенное полотнище, направился к лохани. Следующие десять минут уже я с наслаждением смывал с себя пот и кровь в еще теплой воде и, старательно не смотря на Барна, удовлетворенно слушал его потяжелевшее дыхание, доносившееся со стороны лежанки. Когда я закончил и кинул на землю сослужившую свою службу влажную ткань, то увидел, что Барн лежит на боку, накрывшись до пояса, и подперев голову рукой, смотрит на меня. Рубашки на нем не было. – Иди сюда, скоро здесь станет совсем холодно, – ровным тоном произнес он. И я, отбросив в сторону ложную скромность, подошел к нему и обнаженным нырнул под предупредительно откинутую шкуру, тем не менее сохранив между собой и мужчиной некоторое расстояние. Мыслей о том, что может ждать нас завтра, в голове у меня не осталось, внутри все дрожало от предвкушения, но в то же время мне хотелось немного растянуть это восхитительное ощущение. Поэтому я, повернувшись на бок, оказался спиной к Барну и, широко раскрыв глаза, слегка прикусил костяшку указательного пальца. Воздух, уже ощутимо холодивший плечи, заставлял кожу покрываться мурашками, но в тот момент, когда моей шеи коснулось сзади горячее дыхание, он показался мне раскаленным. Дрожь от того места, которое тронули теплые сухие губы, передалась всему телу, словно распрямляя сжатую во мне пружину, – и я, резко развернувшись, вплел пальцы во влажные волосы Барна и вовлек мужчину в яростный долгий поцелуй. Не отрываясь от моих губ, Барн перевернул меня на спину, а сам навис сверху. Одной рукой он опирался на шкуры, а второй принялся изучать мое тело, безошибочно отыскивая самые чувствительные точки на нем. Я не смог сдержать хриплый стон, когда сильные пальцы сдавили мой сосок, а потом, пройдясь по бедру, надавили на поясницу. Сжав плечи Барна наверняка до синяков, я выгнулся, пытаясь как можно теснее прижаться к чужому горячему телу, тогда мужчина, перестав на время терзать мой рот, спустился короткими поцелуями по моей шее, прихватил зубами кожу чуть выше ключицы, и я сам закинул ногу на него, потираясь напряженной плотью о его твердый живот. Вскоре наши объятия стали больше похожи на борьбу, перед глазами у меня заплясали круги от напряжения, и втягивая носом острый мускусный запах, я понял, что больше не выдержу. Судя по участившемуся дыханию Барна и становившимся все более резкими и болезненными поцелуям-укусам, что, правда, только еще больше будоражило меня, он тоже находился уже на грани. Грубо дернув его за волосы, я постарался вложить в это движение всю силу своего нетерпения. Барн оторвался от меня, вскочил и, выругавшись, почти в полной темноте кинулся к лохани. – Ну где же оно?.. Я ведь его видел, – пробормотал он, шаря рукой по полу. – Нашел! – Звякнуло стекло, и в воздухе разлился аромат лаванды. – Тьфу, крышка разбилась, да и… Не тратя больше времени зря, Барн метнулся ко мне, тяжело дышащему, вцепившемуся в шкуру, и, упав рядом, перевернул на бок, спиной к себе. Чувствительно укусив в шею, он прошелся рукой по моему бедру, пробрался скользкими пальцами между ягодиц – и я, зашипев, дернулся от неприятного ощущения, по опыту, правда, зная, что скоро станет лучше. И действительно, не прошло и нескольких минут, как я сам стал подаваться навстречу Барну. Он шептал нежности вперемешку с непристойностями, а я, шипя почти как разъяренный дикий кот, впивался пальцами в его бедро. Но этого мне было мало, сейчас я безумно хотел видеть его глаза. – Подожди, не так! Барн услышал меня и отстранился, а я, развернувшись на спину, подхватил руками колени и разведя их в стороны, почти прижал к своим плечам. – Хочу видеть тебя! Я не мог разглядеть выражение его лица – только его глаза, казалось, вобрали в себя весь свет догорающей свечи, чтобы я мог их видеть; но если Барн чувствовал сейчас хоть половину того, что чувствовал я, то удивительно, как шатер еще не вспыхнул пламенем. Щемящая нежность, страсть на грани помешательства, сидевшее занозой чувство вины – все это сплелось в горячий ком внутри меня и рвалось наружу. Барн, хрипло рассмеявшись, навалился сверху, и последние связные мысли вылетели у меня из головы, когда я получил долгожданную возможность ловить своими губами его губы. Вкладывая в поцелуй все свои эмоции, мы сталкивались языками и глушили стоны друг друга.... К тому моменту, как плоть Барна оказалась во мне, я уже почти задыхался, а стук сердца отдавался грохотом в ушах. Поэтому пара минут сильных напористых движений, его ладонь, добравшаяся до моего паха, – и я излился, прокусив до крови губу. И только немного отойдя от слишком сильных ощущений, благодарно погладив спину разлегшегося на мне Барна, я понял, что и он достиг пика одновременно со мной. Услышав довольный смешок, я, столкнув себя тяжелое тело, тут же потянулся к Барну сам и, коротко поцеловав его в уже начинающий колоться подбородок, перевернулся, чтобы расслабленно распластаться на животе и уткнуться носом в твердое горячее плечо воина. – Может, ты сейчас хочешь о чем-то спросить? – послышалось насмешливым тоном. – Завтра, все завтра, – лениво отозвался я и почти сразу же провалился в сон. Утром я проснулся первым и не стал будить живописно разметавшегося на шкурах Барна. Да и признаться честно, я не совсем представлял, что мы можем делать вместе при свете дня. Старательно выстроенная за девять лет стена в моем сознании снова дала о себе знать, несмотря на бурно проведенную ночь. Осторожно прикоснувшись к белым волосам, я решил со всем справляться постепенно. Одевшись, я вышел из шатра и направился к командиру прибывшего вчера подкрепления, чтобы обсудить свое назначение наместником. А когда я вернулся, то очень пожалел, что вообще выходил сегодня – полог моего шатра был сорван, а внутри оказалось пусто. Понимание того, что произошло нечто непоправимое, обрушилось на меня как-то сразу, замораживая все мои чувства. Я словно покрылся инеем изнутри. Уже потом мне рассказали, что Бран был убит якобы при попытке к бегству, мне даже показали его тело, которое я, впрочем, удостоил только мимолетным взглядом – теперь для меня это была всего лишь пустая оболочка. Сообщил мне об этом Ройн – так звали, как я впоследствии узнал, того парня, который вчера сопровождал меня. И только поэтому я никого не убил на месте. О, значительно позже, уже приняв все полномочия наместника, я выяснил, кто хладнокровно зарубил несопротивляющегося Барна прямо в шатре, опасаясь силы его влияния на меня, – и с теми людьми, служащими императору, я без малейших угрызений совести жестоко расправился. Под предлогом их измены, конечно. Но в тот момент у меня было только одно желание – уйти следом за Барном, пускай даже в никуда. И только благодаря тому же Ройну, который, видимо, смог прочитать это желание на моем окаменевшем от горя лице, подойдя ко мне вплотную, тихо спросил, что же будет с двумя малолетними детьми Барна, ведь без моего покровительства их уничтожат. И тогда я понял, что должен остаться. Признаться честно, впоследствии я об этом не пожалел, хоть без Барна уже и не жил полноценно. С этого момента почти все мои плотские желания умерли, а то, что осталось, не стоило и внимания. Ройн, несмотря ни на что не оставивший меня, долгое время пытался пробудить во мне интерес к женщинам и даже мужчинам, а отчаявшись, сам забрался в мою постель. Но был немедленно оттуда изгнан. А могло ли быть иначе, если в этом смысле мне больше никто был не нужен? Даже моих эмоций хватало отныне только на детей Барна и на следование долгу, который я сам для себя определил. Оказавшись наместником покоренной провинции, я многое узнал о своем императоре. Его войска пришли однажды на эту суровую северную землю и попытались сходу поработить небольшой гордый народ, занимающийся в основном разведением скота и охотой. Правда, император упустил из виду, что воинскому искусству эти люди обучались с раннего детства, а свобода была их главной ценностью. И все же спустя немалое время он почти достиг своей цели, официально назвал эти земли северной провинцией империи, а тех, кто еще сопротивлялся, – повстанцами. Барн был последним вождем сопротивления. Но я, получив эту территорию под свое управление, в память о нем не дал уничтожить его народ. Много лет я боролся за то, чтобы они оставались свободными людьми и никто их не притеснял, а в империю отсылал фальшивые отчеты, подкупал проверяющих или подстраивал им несчастные случаи – и могу сказать, что добился своего. Более того, северяне меня признали. Я построил дом в самом центре их земель, заставив процветать единственный город. Вместе со мной жили дети Барна – два мальчика, с черными как ночь глазами. И только рядом с ними мое сердце немного оттаивало. Я воспитывал их, рассказывал об их отце – сильном и благородном воине. Наверное, мои истории звучали для них сказками, ведь о Барне я, на самом деле, почти ничего не знал и сочинял на ходу, желая лишь, чтобы дети его не забывали – а может быть, я делал это просто потому, что Барн продолжал жить в моем сердце. Я даже, под видом древней легенды, рассказал как-то свою историю, пытаясь донести до семилетних детей мысль, что нельзя позволять обиде застилать глаза, ведь иногда что-то исправить может быть уже поздно. Долгое время, целуя их на ночь, я уходил к себе и боялся засыпать – боялся, что проснусь с новой судьбой, а детей будет некому больше защитить. При этом что-то внутри меня точно знало: если я получу новую судьбу, Бариана в ней все равно не будет. И только когда дети выросли и сами стали управлять своим народом, находящимся хоть и под официальной властью империи, но при новом императоре уже гораздо менее лезущей во внутреннюю политику подконтрольных территорий, я смог засыпать спокойно, хоть уже и по-старчески тревожным сном. Но до последнего дня я не переставал винить себя за эгоизм, из-за которого сам испортил себе жизнь. Я давно уже понял, что если сравнить с гаремом, мое пребывание в доме Бариана меньше всего было похоже на рабство, как и отношение ко мне самого князя на отношение к постельной игрушке. Да и кто, кроме меня, был виноват в том, что я никогда не давал себе труда приглядываться к другим людям, выпестовывая свои собственные переживания и обиды? А стена… стены в моем сознании больше не было. Она истончилась и исчезла. Но для этого мне понадобилось четыре новых судьбы – и целая жизнь. Что ж, во всяком случае, все это было не зря…