Чьи-то воспоминания

«Держись подальше от людей». Эту нехитрую мысль Линдетт усвоила, еще не имея ни горького опыта утраты, ни ножа предательства под лопаткой, ни разбитого вдребезги сердца. Утрату ей предстояло познать. Увидеть старость и немощность, и не суметь с этим поделать хоть что-нибудь. Стоять молча и наблюдать. Держать за руку, немного стыдливо потупив глаза. Быть готовой увидеть во взгляде напротив легко читаемую мысль "почему она?" Для эльфов время течет иначе. Двадцать семь лет - мгновение. Для человека - полжизни. Даже для полуэльфов это срок. Назад на миллион оборотов колеса. Ещё в детстве Линдетт пообещала себе, что не будет привязываться к тем, кого может пережить. До дрожи боялась старости и немощности, но не смерти. Вместе со своим отцом, как изгой, сторонилась жителей Западной Гавани. Они, в свою очередь, сторонились семью Фарлонгов. Она даже грубила Старлингам, - единственным, кто делился куском хлеба в неурожай и мор. Делала все, чтобы держать их на расстоянии. Все, чтобы не стать друзьями даже с добродушным Бивилом. «Держись подальше от людей, стремись к своим корням, вцепись в них и не отпускай, и горе обойдёт тебя стороной». Годы летят, проносятся перед глазами смазанной картинкой. Вперёд. ...В маленьком отряде последователей Шевараша, в крохотном осколке суровой дисциплинированной школы - только эльфы. Такие же, как Линдетт, обреченные быть молодыми до первой меткой стрелы и отравленного клинка. С закаменевшими сердцами и непроницаемыми масками вместо лиц. С эмоциями, которые с годами обращаются из пламени в пепел. Они ещё не принесли клятвы. Никто, кроме предводителя Ривьена. Тот лишь ненамного старше Линдетт, но в золотых глазах убийцы из Калимпорта плещется лишь усталая ярость и безразличие. К Шеварашу приходят те, кто вкусил горя сполна. Или у кого не осталось выбора. Чуть-чуть вперёд. Эльфы ведут себя по-другому, иначе, чем с остальным миром, когда путешествуют вместе. В их поведении нет надменности, они не держат невидимую дистанцию, как с людьми. Не сторонятся друг друга. Только Клантэль, улыбчивый бард из далёкого Эвермита, закрытого для не-эльфов, приветлив со всеми. Солнечный эльф тронул и сердце Линдетт: заставил искренне улыбаться шуткам и восхищаться рассказами о далеких странах. Она привязалась к нему, и за душевное тепло платила по-своему - прикрывала от арбалетных болтов проклятых дроу. Оборот - и годы мелькнули перед глазами мутной пеленой. ...Когда Линдетт возвращается в Западную Гавань на свою последнюю Ярмарку Жатвы - так и не показав своего присутствия в деревне до самого нападения гитиянки , скользнув в дом тихой и лёгкой тенью, она едва не отшатывается в ужасе, увидев, что годы берут своё и в уголках любимых глаз отца собираются усталые морщинки. В тот момент она хочет бежать, бежать изо всех сил, до разрывающихся лёгких. Как в те лунные ночи охоты маларитов, – о, как же некстати она встала на их пути! - и подаривших ей обожженные руки и шрам на лице. Бежать и спасать свою жизнь. Только теперь - спасать своё сердце. Для Линдетт все было словно вчера - но минуло уже больше десяти зим. Вперёд. Она думает, смотря в глаза отца, что пройдёт лишь пара вздохов в две человеческие жизни, и Дэйгун состарится. Линдетт не вынесет этого - горе сломает её, как сухую ветку. Она хотела вернуться к эльфам, вернуться к своим корням, может, попытаться разыскать своего настоящего отца, но судьба распорядилась иначе. Время ускоряется. Вперёд. Безжалостно. Спустя, кажется, один взмах ресниц, Линдетт смотрит в льдистые глаза Касавира и её сердце разрывается. В его глазах - лишь увядание и смерть. Как и в глазах Кары. Как и в глазах Бишопа. Лорд Нашер - уже одной ногой у Келемвора - и черт с ним! Сэнд, Аммон, Нишка, Келгар, Гробнар, Элани. Если не повезёт, она переживёт их всех. Будет петь надрывные погребальные песни на их могилах. Линдетт не хочет лить слезы. Но закрыть душу от Касавира, который стал братом, не может. «Держись подальше от людей. От них одни проблемы. Они - сорванные цветы, удел которых увянуть». Истаять. Иссушиться. Сгнить. Колесо времени раскручивается. Быстрее и быстрее. Не остановить. Не сломать. Сердце Линдетт ноет, но вовсе не от неумело зашитой дыры, где больше нет осколка. Не от проклятия, которое точит изувеченный разум. Не оттого, что те, с кем она прошла огонь и воду, скорее всего, мертвы. Она уже выплакала бесполезные слёзы. Не от того, что тоскует и переживает за Ривьена и Клантэля, которые в эту секунду могут быть мертвы. Могут валяться изломанными гниющими фигурами в забытом богами тоннеле Подземья. Шевараш подарит им покой. Чуть-чуть - от того, что Дэйгун Фарлонг тратит драгоценное время своей жизни на бесплотные поиски дочери - как тогда... Назад! ...тогда, когда он нашёл её, истекающую кровью и вымотанную гонкой на выживание, но победившую вопреки всему и всем. Линдетт до сих пор не знала, как отец нашёл её в лабиринте неприметных тропок трясины. Дэйгун был лучшим следопытом Топей - и в ту ночь он каким-то образом почувствовал, что Линдетт вернулась. Невозможно. Вперёд! И сейчас он снова её ищет. Младшая Фарлонг ни секунды в этом не сомневалась - слишком они были похожи. Как спаянные звенья одной цепи, но из разных металлов. И теперь в полубезумном видении воспалённого мозга она не может даже крикнуть Дэйгуну: "Папа, хватит! Остановись, не трать время понапрасну!" Время - как сухие листья на ветру, минуты, часы и сутки улетают так быстро, что не успеваешь сосчитать. Вперёд! Её сердце разрывается, потому что попало в ловушку, которая гораздо больнее волчьего капкана, кислотных ожогов и того чувства. Назад! Обернись! ...Того чувства, которое встало комом в горле, сковало душащей петлей тело и разум, когда погибшим в обороне Крепости-на-Перекрёстке отдавали последние почести. Сотни погибших по вине Линдетт Фарлонг. Слава капитану! Касавир говорил, что все не так, это не её вина. Он верил в свои слова, но Линдетт - нет. Упрямо мотала головой и беззвучно плакала, потому что не могла выдержать такого груза. Вперёд! Пустые глаза Нишки и Кары. На её совести, на её замаранных кровью перчатках. Ещё быстрее! Боль кусает рашеменским морозом, но от неё нельзя спрятаться за меховым плащом. Просто гнать всех прочь. От себя, от своего сердца. Она или не жилец, или будет полтора тысячелетия нести незаживающую боль. Не привязывайся к людям. Не привязывайся к смертным. Линдетт вопреки всему провалилась в это болото. И не могла выбраться. В самое отчаянное время, требовавшее твёрдости духа и бесстрастности - она дрогнула. Стоп! Стоп! Стоп! Тень смерти в янтарных глазах Сафии. Тщательно спрятанное увядание и гниль в глубине тёмной зелени глаз Ганнаева. Смерть - и стена из кричащих душ. Бесконечное отчаяние и страх. Злорадный и горький смех Бишопа. Разложение. Мрак. Забвение. Маячащие далеко впереди во времени белые цветы на могиле. Погребальный костёр шамана, который не станет королём. Существуют вещи пострашнее смерти. Остановись! Линдетт присягнула на верность своему богу, но готова нарушить все клятвы, пойти против миропорядка, обречь себя на судьбу Неискренней и даже проклятой отступницы, - но спасти красную волшебницу и шамана-сноходца от судьбы безверующих. Спасти их всех. Личностей, одним своим существованием бросающих вызов всему – Фарлонг восхищалась ими до глубины души и израненного сердца. Красная волшебница с чутким сердцем и разделенной на три части душой. Сын ночной ведьмы, получивший в дар красоту и очаровывающий смех. Разбившие её сердце вдребезги. Пополам. Она не вынесет, если потеряет ещё и их. Не вынесет, если глаза Сафии закроются навсегда. Не вынесет, если Ганнаев больше никогда не засмеётся. И мрачной решимости было достаточно, чтобы отменить волю бога. И не было страха подписать себе приговор с отсрочкой. Пока есть надежда на то, что в Мерделейне кто-то выжил, пока она верит в то, что крепко обнимет Дэйгуна при встрече, пока слышит, как Сафия отчитывает Ганнаева, а тот лишь смеётся и шутит, пока может ободряюще и осторожно тронуть шамана за плечо - Линдетт готова принять все удары на себя. Потому что такие, как она, не боятся смерти. Вперёд.