Чьи-то воспоминания

Your golden lies feed my role In this forgotten space race under my control Who’s returned from the dead? Who remains? Твоя идеальная ложь поддерживала мою роль В этой забытой космической гонке под моим контролем Кто восстал из мертвых? Кто смог остаться прежним? Muse – Hyper Chondriac Music

- Двигайся. Я замерзла. Ганн ненавидит приказы. Он хочет скривиться в пренебрежительной усмешке, но ему совершенно лень шевелиться и как-то напрягаться. Линдетт беспардонно заявилась именно в тот момент, когда он уже неторопливо дрейфовал на грани между сном и явью, готовясь нырнуть в очередную грёзу, которая на время скроет его от неприветливого мира. А негодяйка пришла и все испортила. Это стало ее привычкой – и Ганнаев не мог точно сказать, нравится ему это или нет. Авось пронесет, если он продолжит притворяться спящим, тем более, это не так уж сложно – перина была восхитительно мягкой, подушка – удобной, а одеяло – теплым. В кои-то веки тишина, чистая постель и совершенно не нужно куда-то спешить и лететь наперегонки со смертью, наступающей на пятки. Конечно, он, в отличие от Линдетт, будет скучать по этому странному, но дьявольски увлекательному приключению, но пока он слишком вымотан и устал, чтобы думать об этом. Сейчас Ганн прямо-таки чувствовал, как Фарлонг буравит его недовольным взглядом, наверняка уперев руки в бока, как обычно это делает. Разрывается между желанием попытаться пнуть его или продолжить требовать громким командным голосом своего законного места на кровати. Наверняка раздраженно отметает первый вариант, потому что помнит, каким грандиозным проигрышем все закончилось в прошлый раз: Ганн тогда ловко перехватил ее за лодыжку, одним махом затащил в кровать и доступным способом объяснил, что так поступать с теми, кто подарил ей свое сердце и голос, не стоит. Так она взяла и сбежала после этого, воспользовавшись тем, что сноходец спит крепко, и не пожелала ни сладкого утреннего сна, ни одарила хотя бы целомудренным поцелуем. Впрочем, чего он ждал от той, кто никогда не улыбается и не смеется? Он понял, что она вернется, только лишь потому, что красивые стилеты, подаренные ее учителем (учителем ли?), остались лежать на столе, наточенные и начищенные до режущего зеркального блеска. Линдетт бы скорее с рукой рассталась, нежели с ними. Оставила их специально, чтобы Ганн ждал ее. Все еще пыталась привязать Ганна к себе, контролировать его, и никак не могла понять, что сама давным-давно запуталась в этой паутине. Сноходец, кажется, так и проспал все эти дни, почти не вылезая из постели. Чувствовал он себя странно – не хотелось ни есть, ни пить, ни выходить наружу, где не прекращался обычный осенний рашеменский ливень. Сколько дней прошло, интересно? Ему казалось, что он потерялся во времени и переживает один бесконечно длинный день, как в тот раз. День, где не видно ни рассвета, ни заката, лишь непрекращающийся дождь за окном убаюкивает не хуже колыбельной, погружает в вязкую дремоту и отбивает всякое желание что-либо делать или слушать заглядывающих на огонек телторов. Но, кажется, сегодня все закончилось. И Ганн испытывал по этому поводу странную, неясную тревогу и даже волнение. - Ганнаев, я знаю, что ты не спишь, хреново притворяешься. Двигайся, я так устала, что на медитацию еле сил хватит. Ты как ребенок, в самом деле. В обычно спокойном тоне Линдетт действительно проскальзывает жалобность – где ее шатало все это время? Что случилось? - По борделям, Ганнаев, по борделям, - устало ответила эльфка, услышав отголосок его мыслей (такое часто случалось в последнее время), - двигайся, или я улягусь прямо на тебе. Сноходец от таких заявлений приоткрыл один глаз и с хитрой улыбкой уставился на Фарлонг. Судя по всему, она уже давно вернулась, раз успела переодеться в обычную светло-серую одежду. Ганн все удивлялся, где она достает такие искусно сделанные рубашки, расшитые тонкими витиеватыми серебряными узорами, совсем не присущими для народа рашеми. Не сама же вышивает? С ее израненными руками это проблематично. Да и представить суровую бывшую пожирательницу душ и победительницу ужасного Короля Теней за таким типично женским и мирным занятием было весьма сложно. - Давай, я не против. Линдетт хмыкнула и поджала губы – так она делала, когда хотела ухмыльнуться или улыбнуться, но не могла (дьявол, а он видел, как она улыбается, в другой, чужой жизни, перед тем, как всадить нож ей в сердце), и медленно двинулась к нему, неслышно, как тень. Она сама на себя не похожа – Ганнаев ощущал, что что-то не так, и не мог понять, что именно. Ему не нравилось что-то в ее внешнем облике – может, этот серый цвет, из которого она, кажется, состоит вся? С некоторых пор Ганнаев ненавидел серый цвет. Белые бусины в отросших волосах Фарлонг гулко звякнули, когда она все-таки исхитрилась улечься на самом краешке кровати, пихнув острым локтем Ганна и мигом отобрав добрую половину одеяла, воспользовавшись секундной заминкой. Прильнула к нему как-то виновато, обняла за плечи, потерлась носом о шею. Ганн даже сквозь ее перчатки ощутил, что пальцы у Линдетт ледяные, а ее саму потряхивает от холода мелкой дрожью. Ганнаев прижал ее к себе ближе, чувствуя, как быстро и взволнованно бьется сердце любовницы. Пропустил серебро волос через пальцы, огладил горячей ладонью шрамы на спине – будто пытаясь залечить, разгладить, заставить исчезнуть. Осторожно пробежал пальцами по шраму на лопатке – этот оставил он. Это – была рана навылет. …Еще он обваривал ее руки в кислоте, ранил бесчисленное множество раз и несколько – убивал. Вгонял нож в сердце. Душил. Перерезал тонкое горло. Топил. Шестнадцать лет серого ада во сне, из которого не было выхода. И сейчас он чувствовал…что-то похожее? Неясное ощущение тревоги и безысходности. Но что могло произойти? Линдетт молчала, и, кажется, пыталась погрузиться в медитацию – искаженное подобие сна. Ганн раз и навсегда бросил попытки научить ее спать нормально – это не заканчивалось ничем хорошим. В лучшем случае – кошмаром, который они разделят на двоих, в худшем – клеткой. Они лежали так несколько часов, пока Фарлонг приходила в себя – ритуал привычный и умиротворяющий. Она редко дышала и была очень расслабленна - разомлела от тепла. Ганн слышал легкий гул и ощущал вибрацию мыслей Линдетт – они крутились ворохом листьев, подхваченных ветром, и сменялись быстро, как неясные яркие образы во снах. Дождь барабанил по крыше и стеклу мерным ритмом – монотонно и спокойно. Время, ускорив шаг, будто снова остановилось. Ганн не мог сказать, утро сейчас, вечер или глубокая ночь. Серая хмарь вокруг – туманы были постоянными обитателями этого места, окруженного топями. Фарлонг когда-то говорила, что это место напоминает ей о доме. Бусины поблескивали внутренним белым огоньком, оттеняя серую, без примесей черной гнили, ауру Линдетт. Только одна – закрепленная у пряди на виске, где тянется старый рваный шрам-полумесяц – искрилась веселой зеленью. Что-то не так. Слишком…слишком что? Ощущение, что вот-вот что-то рухнет, развалится, рассыплется. Дыхание Фарлонг изменилось, стало более глубоким – она закончила медитацию. Пальцы в перчатках сжались на затылке Ганна. - По борделям она ходит, видите ли, - сонно пробурчал Ганн ей в макушку, - да все женщины мира отдали бы все, чтобы сейчас оказаться на твоем месте. Линдетт фыркнула и легко укусила сноходца за шею – там, где бьется жилка, мерно отстукивая пульс, и вырвала у Ганна смешок – щекотно. - Им придется сначала пройти через мой труп, - серьезно сказала эльфка, поднимая голову и смотря насмешливым взглядом, - А в местных борделях подают хороший эль. Но там не было никого в моем вкусе. Пришлось вернуться. Ганнаев знает, что она ему бессовестно недоговаривает, но почему-то не видит смысла докапываться. Наверняка опять эти шеваристские штучки. По крайней мере, в этот раз она не завалилась домой вся в крови – не только в своей, но и чужой, и не распугала телторов, учуявших в ней бывшего пожирателя душ. Они много раз говорили об этом – о ее образе жизни. Ганн, скрипя зубами, принимал все это – бесконечные походы за смертью, клятву и убийства. В конце концов, он и сам не был создан для нормальной жизни. После окончательной смерти Окку много обязанностей свалилось и на него – и пока только он мог сдерживать мир духов от погружения в анархию и грызню друг с другом. Кто бы мог подумать, что это придется разгребать именно ему. Хижина, затерявшаяся в глухих лесах и болотах около колодцев Люру, была их единственным островком спокойствия. Место, которое они оба с натяжкой могли назвать домом, хотя у Ганна дома не было никогда, а у Линдетт он остался далеко на Западе. - Мне скоро придется уйти, - вдруг сказала Фарлонг тихо, - Надолго. Ты будешь ждать меня? Ганн уловил обреченность и печаль в ее голосе, но не смог услышать ее мыслей. Линдетт быстро поцеловала его в висок и губы, попыталась выбраться из объятий, будто испугавшись, что не сможет уйти, но Ганн оказался проворнее – подмял ее под себя, так быстро, что она успела только сдавлено ойкнуть. - Я могу пойти с тобой, - заявил он, но Линдетт лишь отрицательно мотнула головой и попыталась увернуться от его поцелуев, но получалось так себе. Да она и сама не против. - Ты не можешь туда пойти…ох, стой, Ганнаев, я так не уйду никогда. - Я не буду ждать тебя, если ты уйдешь, - безапелляционно отрезал сноходец, чувствуя закипающую глубоко внутри злость, раздражение и страх, смешанный с неясной паникой. Линдетт зло скривила губы и скептически посмотрела на него. - Да хоть к этой Ане своей возвращайся. Женись, заводи с красавицей детишек. Со мной же такого не будет, - едко сказала она, и Ганну в этот момент хочется ее задушить. Или устроить показательное наказание, когда ревность Линдетт ядом прорывается через ее слова и взгляды. Например, разложить ее прямо на обеденном столе и овладеть, как в прошлый раз, когда она заикнулась об Ане. Тогда вся дурь из головы Линдетт тут же выветрилась, уступив место голым эмоциям и оставив в словарном запасе только имя Ганна. - Я серьезно, Ганнаев, - Линдетт панически пытается прикрыться, пока любовник избавляет ее от лишней одежды, хотя чего он там не видел, - Меня может не быть очень долго. Я могу вернуться, а ты будешь стариком. Я могу вернуться, а ты меня не узнаешь. Ты будешь ждать меня? - Замолчи, просто замолчи, - сноходцу хочется отбросить все эти глупые разговоры и отпечатать в своей памяти этот, возможно, последний момент гармонии. Запомнить, как Линдетт подается к нему навстречу, запомнить, как она кусает губы в кровь, чтобы не улыбнуться. Запомнить, как она просит не смотреть на ее руки, когда она стягивает перчатки и касается разогретыми ладонями с тонкой нежной кожей его плеч и спины, шумно и со стоном выдыхает, прижимаясь к Ганну еще ближе, хотя ближе уже некуда. Связь между их душами гудит и резонирует, вспыхивает умирающей звездой и погружает обоих в благословенную тьму. - Я буду ждать тебя, - сказал Ганнаев после, - Я буду ждать и искать тебя. Все жизни после этой, и во всех мирах, если этот рухнет. Линдетт, все еще раскрасневшаяся, с сияющими глазами, взволнованно облизала искусанные губы и потянулась к своим бусинам – она уже успела надеть перчатки, и Ганн, как и обещал, не смотрел на ее руки. - Возьми, – попросила она, продевая бусины сквозь тонкий кожаный ремешок, который был у нее на запястье, - Они мне больше не нужны. Импровизированные четки из мелких камней, похожих на белый жемчуг, приятно холодят левую руку Ганнаева. Линдетт перебирала бусины, примостив голову на груди любовника – и объясняла. Одна, самая маленькая – на удачу. Одна, сияющая ярко, как звезда – на выбор верного направления. Другие – оберегают от ядов и смертельных ран, остальные двенадцать… - Про них узнаешь сам. - А что не так с зеленой? Она единственная другого цвета. - М, Ганнаев, - в усталом и расслабленном голосе Линдетт слышались нотки веселья, - Ты же шаман духов, вот и угадай. Не потеряй эту бусину, иначе я обижусь. Ганн внимательно посмотрел на зеленую жемчужину - и в какой-то момент она показалась ему живой и очень знакомой. Он слышал мерный гул, исходящий от нее тихо, будто шепотом, и с глаз будто завеса упала. - Когда ты успела? Фарлонг пожала плечом и перевернулась на бок, обняв Ганна в ответ крепко и отчаянно. - Еще в академии, когда мы искали души для двери Нефрис. Подумала, что неплохо будет отдать часть своего духа неодушевленному предмету. Не хотелось полностью раствориться в пустоте и стать Акачи. Пустота. Это слово что-то дернуло глубоко внутри, и чувство тревоги усилилось, переходя в неясный, неподкрепленный ничем страх. Они молчали, умиротворенные присутствием друг друга. - Так что, формально, я всегда буду с тобой, куда бы ты ни пошел, - закончила Линдетт весело, вдруг кладя ладонь ему на глаза. И сон закончился. *** - Что-то случилось, Ганнаев? Тебе приснилось что-то плохое, я чувствовала. Это просто сон, мой любимый. Сноходец вздрогнул и отстранился от Ани, которая держала его цепко, не выпуская из объятий. - Не называй меня так, ни так, ни Ганнаевом. Просто Ганн, - ответил он резко, чувствуя, как тающие воспоминания о сне сжимают сердце ледяными когтями, царапают и разрывают душу. За окном только-только вставало солнце, но его лучи уже проникали в спальню, золотя темные волосы Ани, которая смотрела на него взволнованно и понимающе. Четки из жемчуга на руке разгуделись от вдруг проснувшейся в них магии, резонировали с аурой Ганна, жгли запястье то холодом, то огнем. Зеленая бусина звенела и сияла ярче и громче всех. «Заткнись. Ты меня обманула». Обманула – потому что до последнего скрывала, что не смогла восстановить свою истерзанную душу. Оставила после себя только этот несчастный камешек, - все, что осталось от сути Линдетт. Остальное уничтожено Акачи и голодом Стены. «Ты не вернешься». Под конец, когда точившая проклятая болезнь (которая не была болезнью) вышла на финальную стадию – Линдетт уже не могла ни есть, ни пить, ни медитировать, ни чувствовать прикосновений и запахов. Острое зрение тоже ее покинуло. Душа гнила заживо, разъедаемая остатками проклятия, трещиной, которую она не смогла залечить. Перед самым концом Линдетт отдала свои дорогие сердцу стилеты Ганну – и теперь они валялись на полке в шкафу, медленно покрываясь пылью и ржавчиной. Точно так же, как и сам Ганн. - Пойдем спать, Ганн. Я придумаю нам грезу на двоих. «Я придумаю нам грезу на двоих и запру тебя там, Ганнаев. Как в прошлый раз» - Нет, Аня, - протянул он как можно более нейтральным тоном, хотя видеть девушку не было никаких сил, - Спи. Я буду охранять твои сны. Он быстро поцеловал ее, чувствуя только гнетущую пустоту в сердце. Теплое весеннее утро красило мир зелеными красками.