Чьи-то воспоминания

Маленькие сельские девочки мечтают стать красивыми волшебницами, завести фамильяра-кота с горящими малахитовыми глазами и иметь нежные руки, не огрубевшие от мозолей. Маленькие сельские девочки – все красивые, как Эми, только внешность немного разнится: от каштановых, с искрой рыжины, волос, до золотого оттенка сказочной пряжи злого волшебника. Маленькие сельские девочки мечтают стать волшебницами, и у них получается – это не так уж и сложно, просто закрой глаза, представь жемчужную сеть Плетения, наброшенную неводом на небо, и поймай одну ниточку. Потяни на себя и обмотай ей свои руки, сплети перчатки из этой пряжи. Магия вьется вокруг пальцев, хочет, чтобы ты ее погладила, ты – пленница зависимости от нее, но ты ее и она твоя. Маленькие сельские девочки не любят тех, кто отличается от них – нравом, внешностью, мечтами. Неспособностями. И Эми Ферн никогда не была подругой Линдетт Фарлонг. Маленькая сельская девочка, которая отличается от остальных другой формой ушей, но которая тоже мечтает овладеть магией, которая чувствует ее острее, чем люди, буквально может ее учуять – не может ей воспользоваться, как ни бейся – до слез, до отчаяния, до ненависти к себе. Ниточка выскальзывает из руки, режет пальцы, причиняет боль. Жемчужная сеть не хочет принимать в свой улов маленькую серебристую рыбешку. Маленькая серебристая рыбешка отличается от других рыбешек не только тем, что не может поймать ниточку магии – но и тем, что не такая, как все. Эльфка, которая переживет всех и не постареет, - у многих это вызывало неприятие. А вы бы хотели, чтобы на смертном одре вас провожала подруга детства? Вы в роли дряхлого старика, чья спина согнута в три погибели в трудах и исправит вас только могила, а руки – похожи не на руки, а на лапы-корни трухлявого дерева. А она - она будет стоять рядом, с печалью держа вас за ладонь, - не постаревшая ни на миг, с горящим огнем жизни внутри. И вам кажется, что смотрит она на вас с отвратительной смесью жалости, брезгливости и презрения. И вам так захочется плюнуть в лицо ей и всем богам. Но маленькие сельские девочки не думают о таком далеком. Они просто не обращают на приемыша Дэйгуна внимания. Она не против – украдкой, когда есть свободное от оттачивания навыков следопыта время, смотрит в щелку прогнившей стены амбара, как Эми колдует под строгим руководством Тармаса. Магия легко дается в руки мисс Ферн – как ласковая меховая муфта обвивает ее красивые, не утружденные тяжелой фермерской работой руки. Магия Эми – пока еще совсем простенькие заклинания – пахнет для Линдетт луговыми цветами: лютиками, клевером и овсяницей, акацией и зверобоем. Интересно, думает прячущаяся эльфка раз за разом одно и то же, а как бы пахла ее магия, если она могла колдовать? Магия Тармаса, показывающего ученице новое заклинание, пахнет немного отсыревшими книгами – будто в противовес божественным заклинаниям брата Мерринга – те как разогретые на солнце поленья. Но запах магии Тармаса Линде нравился больше, но она не могла понять, почему. В конце концов, любопытство и жгучий, неконтролируемый интерес к владеющим магией у Линдетт превратился в болезненную привычку и потребность чуять магию, жадно коллекционировать эти запахи в своем мозгу. Она никогда никому не говорила, что у нее есть такая странная способность – полагала, что такое чутье есть у всех эльфов. Но однажды один торговец из квартала доков Жемчужины Севера убедил ее в обратном, чем поверг в недоумение. Несмотря ни на что, прекрасно пахнущая магия Эми, к сожалению, не смогла сослужить ей хорошую службу – сорванные цветы в неопытных руках быстро вянут и гниют. После гибели мисс Ферн и исчезновения Тармаса Линдетт встретила многих владеющих магией на своем пути. Иногда в пылу битвы мешанина волшебства, такого разного, буквально сводила ее с ума, лишая возможности адекватно мыслить. Каждый виток и ступень заклинания откликаются новыми оттенками для обоняния – и это завораживало молоденькую эльфку, которая всю жизнь мечтала овладеть магией, а не натирать мозоли от сабель следопыта. Магия Элани почти чувствуется на вкус – чуть прогретый весенним солнцем березовый сок, кисловато-сладкий, с размоченными в нем листьями мяты; колдовство Кары отнюдь не пахнет пожарищем, оно слышится свечным воском, расплавленным драгоценным металлом и подсушенными стеблями вереска; от заклинаний Зджаэв веет столетним пеплом и потусторонним холодом… Черная магия Аммона Джерро пахнет землей и кровью – землей, думает Линдетт, в которой покоится его семья, кровью, которой он платит по всем своим долгам. Волшебство Гробнара – походный костер с весело потрескивающим хворостом из хвои; к этому запаху примешивается слабый оттенок талой воды. Формулы заклинаний Сэнда – резкий металл ртути, пергамента и калимшанских специй. Сэнду игра Линдетт в ассоциации казалась забавной – он считал все рассказы выдумкой необразованной селянки и бился над разгадкой того, почему магия не хочет подчиняться эльфке. Позже он сделал предположение, что восприятию потоков Плетения мешает осколок, засевший в груди Фарлонг, но доказать этого не мог. Простые и нужные заклинания Бишопа – смесь соленого морского бриза, чернил, которыми накалывают татуировки и разношенной грубой кожи. Его магия – насильно прирученный зверь, на которого надели ошейник и перетянули пасть, чтобы не кусался. Божественное волшебство без бога, агрессивное, но покорное. Магия Касавира – свежая пряность осенних листьев и кофе с жженным сахаром, и от такой магии Линдетт до сладкой тошноты кружит голову, - слишком странно смешиваются запахи, рождают неведомый диссонанс в восприятии и вызывают болезненную зависимость, потребность слышать этот запах еще и еще. Магия отпечатывается на тех, на кого она направлена. Сейчас, сидя у костра в Эшенвуде, Фарлонг с легким содроганием вспоминает, какими мучениями для нее закончилось применение лечебных заклинаний паладина. По предположениям Сэнда, она не могла применять магию из-за осколка меча Гит в груди. Но вместе с тем и ее саму магия брала плохо, особенно лечебная, но тогда не было времени об этом думать. Скользнувший по бедру вражеский клинок, перерезавший артерию, вообще не дает много времени на размышления. Паладин в конце концов спас глупую маленькую девочку, но его магия – это смешение осени, кофе и сахара, - бурлила в крови почти неделю, окутала ореолом, преследовала днем и ночью. На медитации невозможно было сосредоточиться, во время боя – правильно сориентироваться. Падкое на магию звериное обоняние Линдетт было перекрыто одной магией – и из-за этого она чувствовала себя слепым котенком. Да уж лучше бы была незрячей, чем так!.. Сидя сейчас у костра в Эшенвуде, Линдетт вспоминает, с каким остервенением пыталась отмыть с себя этот запах – до слез, до расцарапанной в кровь тонкой кожи и страха, что без своего обоняния просто-напросто погибнет; как в порыве злости в мыслях проклинала Касавира, который, собственно, был ни при чем, как пускала себе кровь в надежде, что магия уйдет вместе ней. Хотя бы по чуть-чуть, по несколько надрезов каждый день. Но и это не помогало. А потом Сэнд, хитро улыбаясь глазами, слушая о ее бедах за чашечкой настоя муншэйских трав, которые он называл чаем, предложил другой выход, точнее, показал – длинную тонкую курительную трубку из слоновой кости и маленький кисет табака к ней. Удивительно, но табак действительно помог справиться с мельтешащей вокруг да около магией. А потом и сам стал привычкой. Не менее болезненной. Сейчас, сидя в Эшенвуде у костра и зябко грея руки, обтянутые заношенными перчатками из кожи, Линдетт вспоминает все эти запахи и едва не мурлыкает себе под нос. Память о магии утешает в таком безрадостном крае едва ли не больше памяти о друзьях и недругах. Осколка больше не было…почему бы в скором времени и не попробовать какое-нибудь простенькое заклинание? Вдруг Сэнд был прав? Или теперь эта тварь, засевшая в груди, помешает? Линдетт греет руки, вытянув их к костру, закутавшись в плащ по самый нос, и задумчиво рассматривает спящих участников ее маленького отчаянного отряда. Три новых магии, так не похожие на предыдущие. Запах магии в Рашемене вообще отличался – чего стоят одни ведьмы в масках…Бывшая Носительница осколка не видела, как они применяют заклинания, но дикой магией от них разило так, что пересыхало во рту, а в первый раз эльфку едва не согнуло в рвотном позыве. Жуть. Так она могла описать это, не вдаваясь в запах – тут и вонь истлевающего мяса, и духота погребальных костров, и брошенный в кипяток розмарин и еще одна нотка, которую Линдетт не могла различить. Вот именно она и вызывала в ней ужас – первобытный, неконтролируемый. Здесь другая магия. Здесь по-другому используют Плетение, не так, как на Западе – нити невода полотна магии жестоко вырываются из общего гобелена, а потом бросаются в небо – забери назад, я наигралась, спасибо, мне не нужны твои боги! Молитвы Каэлин – раскаленное добела железо, палящее все вокруг себя докрасна и дочерна, и полынь, от горечи которой хочется скривиться в гримасе. Ее магия жжет, оставляет клеймо, но странным образом утешает. Это ли есть сила ее бога Ильматера? Приложи горечь на выжженную рану. У магии Крылатой вяжущий неприятный привкус. Заклинания Сафии, выверенные, красивые даже на бумаге – Линдетт видела, волшебница ей показывала маленькую записную книжку заклинаний из дорогой телячьей кожи, – причудливый букет какого-то терпкого масла дальних стран с ладаном, резкий мускус и мыло. Ее магия приятна и надежна, как верное плечо друга, ее запах внушает спокойствие и доверие, и дарит чувство чего-то несправедливо забытого когда-то давно. Как старый знакомый. Собутыльник в таверне. Бард на сельской площади, который бросил на тебя заинтересованный взгляд. Подул холодный ветер, бросив в лицо снежную пыль. Фарлонг недовольно наморщила нос и подкинула хвороста в костер, бросив взгляд на Ганнаева, который, кажется, в климате Рашемена чувствовал себя более чем вольготно – у него даже плащ не подбит мехом. Как он не мерзнет? Когда он по освобождению из тюрьмы сказал о том, что является шаманом духов, Фарлонг подумала, что это некий местный эквивалент друидов. Какого запаха магии ждать от друидов, она знала. И от колдунов. И от волшебников. И от паладинов. И от следопытов. И даже от чернокнижников. Помнится, на полученное от сына ведьмы знание она лишь хмуро кивнула, дескать, в курсе, проходили. На что получила немного раздосадованное «ты меня недооцениваешь». По крайней мере, теперь она именно так истолковала этот взгляд. Ганн вызывал у нее недоверие во всем – и поэтому наблюдение эльфка вела за ним более чем пристальное. Линдетт знала, что бой с Окку им дастся тяжело – а ей вдвойне. Никогда не имея оптимистичного настроя ни на любую авантюру, следопыт всегда готовилась к самому худшему. Бой с Окку – бой на магии и с их стороны, и со стороны противника. От Линдетт требовалось лишь не подпустить телторов и самого короля к ее спасителям, и – чего уж греха таить – не допустить смерти отвратительно обаятельного шамана, который единственный знал, в какой момент разноцветному медведю можно будет всадить клинок промеж глаз. От Линдетт требовалось простое – не потерять разум в потоке магии, обрушивающемся на ее обоняние. Опыт в таких сражениях был, значит, трезво оценивая свои силы и отсекая все лишнее в своем восприятии, она должна была справиться. Вот только магия шамана духов не похожа ни на чьи другие, а магия сноходца-ведьмака – уникальна. Небесный огонь Каэлин жег справа, донося запах полыни и вяжущую горечь, Сафия взмахивала тонким резным посохом слева – и вот терпко пахнущее масло, мускус и ладан. Линдетт могла просто закрыть глаза и не попасть ни под одно случайное заклинание – просто потому, что чутье на волшебство помогало различить все. Но удар пришелся со спины – словно перерезали позвоночник невидимым клинком. Послегрозовой озон, от которого удавкой перехватывает горло, а сердце бьется, как сумасшедшее. Обожженный миндаль, от запаха которого хочется бежать как можно дальше. Магия Ганнаева не шла в сравнение с той, которую когда-либо ощущала Линдетт. Запах этих очень сильных природных заклинаний не просто вскружил голову сумасшедшей ярмарочной каруселью – он буквально отправлял сознание в полет во тьму. Но озон и обожженный миндаль – это было еще не все. Было что-то еще, опасно-прекрасный запах цветка, схваченного рашеменским морозом. Цветка, который полностью состоит из яда. Белладонна? Бегония? Белена? Гиацинт? Магнолия? Лилия? Выйди из оцепенения и сражайся, идиотка! Нет, нет, все не то. Но и без этого знания Окку не смог выжить. …Линдетт греет руки о заново разгорающееся пламя, не обращая внимания на то, как жжет кожу сквозь перчатки, и, погрузившись в свои размышления о природе тяжело пахнущего цветка, прихваченного магией Ганнаева морозом, сверлила ведьмака взглядом. Следующее незнание магии врага и спутника может стоить жизни не только противникам, но и друзьям. А остались такие? Что же это за чертов цветок? - Я понимаю, что перед изучением моей красоты устоять невозможно, но не смотри на меня с такой злостью. Фарлонг не оторвала взгляда от виска ведьмака и даже плечом от неожиданности не повела. Только нащупала в кармане трубку и кисет. - В чем я снова провинился? – голос у Ганнаева уставший, он привстает со своего спального места, рассеянно приглаживая серебристые волосы – привычный, отточенный, как механизмы иллефарнских големов, жест. - Пока ни в чем, - соврала Фарлонг, раскуривая трубку, - Просто любопытно. - Любопытно что? – с ноткой недоверия спросил сын ведьмы, морщась от вишневого запаха табака, который ему более чем не нравился. «Цветок, которым пахнет твоя магия». Ну не говорить же ему такие глупости, потом не отделаешься. Но знание казалось критически важным. Именно сейчас. «Может, тебе стоит поменьше прикладываться к своей фляжке?» – ехидно подколола себя в мыслях девушка. Эльфка выпустила длинную струю дыма, прежде чем решиться нарушить затянувшуюся паузу: - Сотвори какое-нибудь заклинание. – и, подумав, добавила: - Мне нравится магия, но я не могу ее использовать. Она сильно надеялась, что ее глаза не горели от любопытства и страха. В полутьме такие вещи особенно заметны, а она не хотела привлекать к себе лишнее внимание Ганнаева. И так уже привлекла. Взгляд зеленых глаз Ганна стал еще более недоверчивым, между прямой линией бровей пролегла хмурая складка: - Почему ты так уверена, что не можешь? – спросил он. - Я знаю – и все, - отрезала Линдетт. Ганн тихо засмеялся. - Ничего ты не знаешь. Хорошо, вот тебе твое заклинание, избавительница. Губы шамана беззвучно шевельнулись, а сквозь длинные пальцы, не обтянутые перчатками, потек знакомый поток с запахом озона и прихваченного огнем миндаля. Линдетт подтянула колени к груди и спрятала нижнюю половину лица в оторочке плаща – чтобы не было видно, как дрожат ее губы. Не от холода, а от непонятной мешанины эйфории и паники. Магия, струящаяся вокруг кисти Ганна, была похожа на распыленную пригоршню звездной крошки, сияющей серебром в отблесках костра. Она менялась и постепенно обретала форму – форму опаснейшего цветка с тяжелым приторным запахом. Сердце его магии. Запах этого цветка задвинул на второй план щекочущий ноздри озон и миндаль. Из раскрытой ладони шамана вслед за цветком вырастали длинные стебли, узкие листья, появлялись новые соцветия… - Это олеандр. Яд от корней до лепестков, - выдохнула Линдетт тихо, ощущая, как ей становится дурно, еще чуть-чуть, и от мешанины ганновой магии она потеряет сознание, - Все. Хватит. Олеандр, как она не догадалась?! Красивые белые соцветия с одуряющим ароматом, схваченные рашеменским холодом. Как нельзя лучше подходит такому скользкому и лживому типу, как Ганнаев, верно?.. - Тебе что, плохо от вида магии? – настороженность и удивление на лице ведьмака сказали следопыту о том, что она сдала позиции. Линдетт дернула головой в отрицательном кивке и тут же пожалела об этом – звон бусин, вплетенных в волосы, колокольным звоном церкви Латандера отозвался у нее в ушах, а к горлу подкатила тошнота. - Я слишком мало отдохнула. Меня сменит Сафия. Иди спать и смотри свои сны. Но Ганнаев, сердцем которого был олеандр, отбросил настороженность и обезоруживающе улыбнулся. - Теперь твоя очередь творить магию, - сказал он, по-кошачьи грациозно переместившись из своего спальника к ней, сев напротив коленями в снег, не страшась пронизывающего холода. - Смотри, - мягко сказал он, вдруг беря ее за запястья и жестко пресекая попытку вырвать руки – увы, физически ей с ним никогда не тягаться. На обозленный взгляд сын ведьмы не обратил внимания, - Заклинание огня согреет тебя ночью, если нельзя будет разжечь костер и никого не будет рядом. Ты просто делаешь вот так… - он справлялся с ее одеревеневшими от холода пальцами, показывая правильное движение, - просто думаешь о тепле, которое идет неспешной волной по всему телу, и доходит до рук, и говоришь… Линдетт, повинуясь чертовому дурману-обаянию бывшего заключенного, тихо, с долей неуверенности, повторила формулу. Когда шаман, наконец, убрал свои руки – очень горячие по сравнению с ее, - в ладонях Линде теплился маленький огонек, не обжигающий и пахнущий ее магией. - Врешь ты все, предводительница, - с долей веселья проворчал Ганнаев, на пошатывающихся ногах возвращаясь к своему месту и укладываясь на своем лежаке. Напоследок он одарил Фарлонг слабой полусонной улыбкой, – Меня по этой части не проведешь. И заснул, как ни в чем не бывало, оставив эльфку с благоговением и подступающими к глазам слезами смотреть на маленькую свечку без фитиля, парящую над сложенными ковшом ладонями. Ее волшебство пахло потертыми медяками, мхом иллефарнских развалин и золотой пылью южных дорог.