Чьи-то воспоминания

Ганнаев-из-грез уверен, что никогда не забудет тот неожиданный момент, когда дверь его камеры, в которую он сам себя упрятал в эгоистичном и никому не понятном, кроме него, порыве, распахнулась с раздражающим тяжелым скрипом, обнаружив за собой «избавительницу» из далеких краев в сопровождении странной компаньонки. Их первая встреча с Фарлонг – как пощечина его гордости. Нет, разговор между ними завязался весьма увлекательный – избавительница с первых слов показала себя опытным переговорщиком, и играть в «неприступную принцессу» с ней было очень даже забавно. Тогда Ганнаев чувствовал свое превосходство, раз за разом давая отрицательные ответы и видя, как Фарлонг злится и раздражается. Ему не нужно было пытаться уловить эти эмоции в воздухе - все легко читалось по глазам-льдинкам, которые не имели определенного цвета. Фарлонг говорила на общем языке с каким-то странным акцентом, - такой выговор Ганн никогда не слышал. Не похожа была она на рашеми или путешественницу – скорее, на охотника, который с трудом выбрался из какой-то серьезной передряги – судя по потрепанной, когда-то дорогой одежде и доспехам. Фарлонг пришла к нему в сильной спешке – Ганн верно предположил, что ведьмы в масках, опасаясь гнева Окку, сбросили все заботы по улаживанию конфликта на нее. Фарлонг чертовски повезло, что он оказался в Мулсантире. Он смотрел на нее со скучающим любопытством и легким презрением, которое кривило его губы – он считал Линдетт жадной жалкой неудачницей, которая по незнанию попыталась ограбить курган короля телторов, а теперь не знает, куда ей деться от целой армии за стеной. Но все ее ответы говорили о том, что она не та, о ком он подумал. Вместе с тем, избавительница была необычна и примечательна хотя бы тем, что была эльфкой, которых в Рашемене встретить можно очень и очень редко – климат слишком холодный и неприветливый. У гостьи была строгая внешность, практически лишенная красоты, но каждая черта с мелкими изъянами – брови черные, а волосы пепельно-серые, нос прямой, но вздернутый, кожа бледная, но болезненно-серая, у виска – длинный полукруглый шрам, словно неудачная попытка снять скальп. Губы красиво очерчены, но тонковаты и явно не имеют привычку растягиваться в улыбке. Для эльфки – очень высокая, но такая тонкая, что того гляди – сдует морозным ветром. Но при всей этой бракованной красоте – такое талантливое умение обращаться словами (пусть и акцент поначалу резал слух), что захватывало дух. Признаться, у Ганна в жизни было мало хороших собеседников, с которыми во время диалога получаешь удовольствие. А чтобы получить удовольствие от разговора (а не чего-то иного) с женщиной – вот такое было впервые. Ганн настолько заигрался, что сам не заметил, как согласился идти с Фарлонг в бой с Окку, от которого и прятался. Уму непостижимо! Мысль о том, что его провела какая-то оборванка с надменным взглядом, с которой все его чары обаяния вяло стекают, как с гуся вода, да еще и так провела, что он ни на секунду не задумался о том, что делает что-то, что ему не интересно – едва ли не злило. И искренне восхищало. Компаньонка эльфки представилась Сафией – и если она была не из Рашемена, то из каких-то близких земель. Она рассказала, как разрушила заклинание привязки на самом нижнем уровне кургана Окку и вытащила Фарлонг из такой магической тюрьмы (как она там оказалась, черт побери?! – недоумевал Ганн). И привела в Мулсантир к женщине по имени Лиенна, управляющей «Вуалью». Которая, конечно же, оказалась мертва – слухи о присутствии Красных Волшебников в Мулсантире дошли и до чуткого уха Ганнаева. Пока они искали еще одного рекрута, путешествуя между планами, Ганн подмечал детали. У него был наметанный глаз на мелочи, и он этим гордился. Сафия – Ганн был в этом уверен, - тэйка, которая очень не хочет, чтобы ее заметили: везде, где замешана эта страна, пахнет плохо, преимущественно магией и кровью. Еще бы. Мулсантир всегда был, есть и будет первым местом, куда нападают Красные. Только крепкие стены, зачарованные ненастоящими ведьмами, спасали его от падения. - Линдетт, - сказала Сафия на чистом певучем языке рашеми, пока Фарлонг делала вид, что их не слышит, хотя на самом деле она просто не понимала, о чем они говорят, - с Побережья Мечей. Это все, что он о ней узнал. Но, дьявол побери, что делает эльфка с Побережья Мечей в Рашемене, который находится на другом конце Фаэруна?.. Ганна так и подмывало насесть на Сафию с вопросами, но пока было не то время. Почему-то он уже в те самые начальные моменты решил, что если подчиненные Окку их не растерзают, он все равно останется с этими двумя женщинами. Конечно, тэйка знала больше, но на болтушку не походила, нужно было ждать. Налаживать контакт. Остальное Ганн заметил сам. Акцент Линдетт, нехарактерный для жителей Востока, незнание языка рашеми. Одежда не по сезону - слишком легкая. Прихрамывающая походка, видно, совсем недавно приобретенная – возможно, кости срослись неправильно. Две сабли в ножнах. И тени эмоций, которые Ганн мог чувствовать так же, как тифлинг чувствует ауру паладина – пораженные какой-то дрянью, словно дерево – болезнью. Что это – только предстояло выяснить. Впоследствии стало ясно, что это проклятие. Вместе с осознанием, что следопыт-эльфка – лишь невольная кукла в чужих руках, которых много, возможно даже слишком. И определенная особенность, манера поведения, в искренность которой Ганн верил с трудом – Фарлонг никогда не улыбалась и не смеялась. Он не сразу это заметил – поводов для улыбок и смеха было слишком мало. Но со временем у него создавалось неприятное ощущение, что Линдетт вообще была лишена каких-либо позитивных эмоций. - Ее бог - Шевараш, покровительствующий потерям, мести и ненависти к дроу. Разве ты не знал? – проговорила Каэлин, сидевшая рядом с ним у костра. В Эшенвуде было тихо и непривычно спокойно, и поэтому ее голос казался очень громким. - Причем здесь ее божок, которому она поклоняется? – с ноткой ленивой скуки спросил Ганн. И затем: - Я сказал последнюю фразу вслух? Каэлин тихо, коротко и совсем невесело рассмеялась и перевела взгляд на пламя. Отсветы костра играли на ее профиле, делая его изломанным и еще более ненастоящим. Тоже интересный экземпляр. Как-то так получилось, что в один момент вокруг молодого шамана духов, так любившего женское общество, собрались три абсолютно нетипичные, странные женщины. А эта – еще и с крыльями и такими глазами! - Последователи Шевараша никогда не улыбаются и не смеются, Ганн. Это клятва, которую приносят не все, но самые преданные делу. Клятва связывает их до тех пор, пока Паучья Королева и дроу не будут уничтожены. Презрение скривило губы Ганна, сделав его лицо надменным: - Опять ваши боги и их игры. Кто выберет бога, который отбирает смех и улыбку? - Тот, у кого есть причины ненавидеть подземных черномазых ублюдков, - послышалось из-за спины. Фарлонг бесшумно возникла за ними, будто вынырнув из зимней сумеречной тени, - хромота уже давно не мешала ее походке, - держа в одной руке двух мертвых кроликов, в другой - саблю. Ганн сощурил глаза. Он снова чувствовал, что Линдетт говорит далеко не все, и его прямо-таки раздирало любопытство. Он хотел знать все о Фарлонг. Прошло уже две недели, а информация о Пожирательнице собирается по крупицам. В ее сны – кладезь всех знаний, чувств и желаний – проникнуть невозможно. Эльфы не спят, они лишь медитируют по четыре часа в день, восстанавливая силы таким неправильным путем. Ужасно и отвратительно. Что может быть лучше сна?.. - Ужин. - Вовремя, - подала севший голос Сафия, кутавшаяся в свою утепленную мантию, будто в кокон, - Оставим разговоры о религии, я думаю, нам всем будет лучше поесть, а не спорить. Но Ганн не мог так этого оставить. Просто в голове не укладывалось, как можно было…поступать так, как Линдетт. Позже, после ужина, Фарлонг первой вызвалась нести дозор. Она отдохнула сегодня, хотя вид у нее был порядком изможденный. Проклятие тянуло из нее все соки, и Ганн невольно испытывал уважение к ней, ее упрямству и выдержке. Пока она ни разу не сорвалась и не поддалась голоду, но с каждым днем было видно, с каким трудом ей это дается. У девушки сильная воля, но совсем скоро не хватит и ее. Это вызывало жалость к ней, но никак не симпатию. Лишь к отдельным качествам. Ганн сидел рядом со следопытом, смотря на звезды. Сон никак не шел к нему. Честно говоря, заснуть в такой обстановке шаману духов было проблематично – духи выли от страха и ярости, и казалось, весь Эшенвуд просил его, защитника, увести такое чудовище, как Фарлонг, подальше. И никогда не возвращаться. Эта какофония голосов вполне была способна свести с ума. Если не знаешь, как контролировать эти голоса в своей голове. Фарлонг долго молчала, и вдруг решила заговорить с ним. - А я приняла тебя за полудроу в плохом свете тюремной камеры. Никогда не видела ведьмаков, - Линдетт раскуривает тонкую трубку из кости, в ее голосе почти слышится улыбка, которая так и не расцветает на губах, - Подумала – возьму с собой, а потом убью, как только поможешь разобраться с Окку. Ганн чувствует, как улыбается сам. Вместо нее и за них двоих. «Милая эльфийская лгунья», - думает он. Он тихо смеется, слегка запрокинув голову. Фарлонг даже не поворачивает головы в его сторону – смотрит в темноту, несет дозор, пока Каэлин и Сафия спят. Ей хочется вздрогнуть от смеха Ганна. Странно – будь на месте ведьмака кто-то другой, она бы даже под пытками не выболтала свои первоначальные цели. - Знаешь, я впервые рад тому, что являюсь сыном ночной ведьмы. Спасибо за честность. - Да не за что, - Фарлонг выпустила в воздух струю дыма, которая смешивалась с паром, - Я сообщу, если вдруг решу убить тебя. Какая…чудесная искренность ответа! Ему это настолько нравится, что Ганн поддается сиюминутному порыву, кладет руку Линдетт на плечо и слегка наклоняется, чтобы прошептать на ухо: - Только, умоляю тебя, сделай это с улыбкой.