Чьи-то воспоминания

Его сны отравлены. В них нечем дышать, - наброшенная чьей-то легкой рукой на шею удавка перекрывает кислород, заставляет сердце биться медленнее и тяжелее. Каждый вдох – судорога, каждый выдох – колотая рана. Его сны осквернены и испорчены – он не может двинуться с места, каждый шаг дается с трудом, ноги увязают то в зыбучем песке южных пустынь, то в трясине западного побережья, то повинуются холодному параличу, сковавшем тело. Он с трудом просыпается, выныривая из глубины вязкого не-кошмара, хватая сухой воздух ртом, будто мелкая рыбешка, выброшенная на берег. Мерещится что-то странное: мерещится сквозь сонное марево, что Фарлонг зло ухмыляется – но Фарлонг нет, Фарлонг охотится, Фарлонг молится, Фарлонг никогда не остается с ним в одном помещении, а у костра сидит от него как можно дальше, рискуя замерзнуть. Фарлонг не улыбается, Фарлонг никогда не спит и не смеется. Ганнаев тоже стал редко растягивать губы в улыбке – слишком измотан, слишком устал, слишком давит на него проклятие Линдетт - всего слишком много и сразу. Сон перестал дарить отдых, спокойствие и умиротворение, и Ганн знает, что если не поборет странный недуг, то однажды просто не проснется. - Плохо спишь в последнее время, сноходец? – вдруг интересуется Линдетт во время очередного марш-броска по пустошам Рашемена. Брать лошадей на такое бездорожье было неразумно – переломают ноги о камни, припорошенные снегом, и поминай, как звали. Ганнаев, говоря честно, с трудом мог вспомнить, куда же они идут, и не спит ли он. Судя по тому, как слипаются глаза – он бодрствует, а время и место не особенно важны. Звон бусин, вплетенных в волосы эльфки, убаюкивал не хуже колыбельной. Он оставляет вопрос проклятой предводительницы без ответа. Он знает, что она опять хочет его спровоцировать, опять хочет попытаться выжать из отряда. Сафия и Каэлин на это уже не обращали внимания. Когда он в следующий раз просыпается, едва не задыхаясь от безмолвного крика и боли, засевшей в мозгу, - Фарлонг сидит рядом, смотря с таким интересом, с которым охотник смотрит на пойманного в капкан волка. - Тебе нехорошо? – интересуется, хотя никакой заинтересованности и уж тем более беспокойства в ее голосе не проскальзывало. - Порядок, справлюсь, - отрезает Ганн, переворачиваясь на другой бок. Этой ночью он больше не сомкнет глаз, и будет слушать, как Фарлонг то ли молится, то ли напевает себе что-то под нос на неизвестном языке. У молодого человека создавалось стойкое ощущение, что кто-то – может, другой, неизвестный сноходец, которому он когда-то насолил? – поставил себе целью извести его до состояния полного изнеможения. Что ж, стоит признать, недругу это удавалось. Контролировать чужие сны всегда проще, чем свои. Вместе с тем было другое, неясное предположение, что ко всему этому недоразумению приложила руку Фарлонг. Руку с зажатой стекляшкой, внутри которой плавает вырванный глаз его матери. Но у Ганна нет доказательств. Пока он не поймает проклятую за руку, он не может ни в чем обвинить Линдетт. Он чувствует, как она стоит во снах за его спиной. Зло смеется, прикрывая рот ладонью, держит кинжал в руке. Вот только никому не удавалось убить сноходца в его же сне. Мягко говоря, это не особо возможно. С ним играют, его путают, его изводят, посылая разные образы. Много гостей побывало в его грезах за это время – мать, Аня, незнакомый молодой человек, похожий на него и еще целая вереница лиц, знакомых и не знакомых. От их голосов, тихих, яростных и неясных – раскалывалась голова. Множество рук тянулись к нему, пытаясь увлечь за собой, в небытие и вечный сон. И Ганн убивал их – снова и снова, ночь за ночью, но не мог обернуться через плечо, чтобы посмотреть своему кошмару в глаза. Лезвие кинжала щекотало горло, холод расплывался по телу липкой волной. Больше всего на свете хотелось вырваться из этой тюрьмы в его голове. Не сны его отравлены – отравлен его разум. Ганнаев очнулся от ощущения пронизывающего до костей колючего холода, неприятного ощущения прилипшей к телу одежды и того, что кто-то бьет его по щекам. С чувством, с толком, с ритмом и молча. - Ну хватит уже, Фарлонг, - буркнул он, приоткрывая глаза. Тело болело так, будто его сбросили со склона горы, а перед этим протащили по всем выступам. Хреновое ощущение. Фарлонг выдохнула, - как показалось сноходцу, облегченно. Уселась рядом, прямо на снег. Ганн заметил, что они находятся на берегу бурной горной речушки, в которой искупались явно оба. Вон Фарлонг как от холода трясет. - Ты ходил во сне, идиот. И грохнулся в реку. - О, так ты теперь не только освободительница, но и спасительница? Ганну хотелось расхохотаться от нелепости ситуации, но он только закашлялся, выплевывая остатки воды, и откинулся обратно на подушку снега. Фарлонг посмотрела на его полубезумную улыбку, расплывшуюся по лицу, и горько усмехнулась сама себе. Эльфка не была глупой и понимала, что ее проклятие опасно в первую очередь именно для него. Оно сводит его с ума, даже когда Линдетт находится рядом. Вот и первое следствие. Невозможно было не заметить перемены, которые происходили с самым острым на язык членом их отряда. Проклятие выпивало не только Линдетт – оно иссушало и Ганна. По крайней мере, сноходец не будет вспоминать, как Линдетт едва не заплакала, вытащив его из ледяной воды, и пытаясь привести в чувство битых полчаса. На все эти сантименты у него есть Аня. А Линдетт – так, проклятая оборванка, которую он ненавидит настолько, что вбил в себе голову всякие небылицы. Пусть лучше ненавидит ее.