Я хочу рассказать вам...

Несусь длинными белыми коридорами, которые, кажется, тянутся на несколько километров вперед. Бесконечно и бесконечно. Нескончаемые метры лишь иногда разбавляются монотонным, но четким голосом дежурного в приемном покое, который время от времени кого-то зовет, просит пройти в операционную или в перевязочный пункт, в палату к больному или просто на консультацию. Чувствую стекающую по спине полоску холодного пота, когда бригада скорой помощи буквально врывается сквозь двустворчатую дверь, везя перед собой каталку. Требуется доля секунды, и я уже трезво смотрю на раннюю пациентку. Вид действительно не для слабонервных. Малышке не больше пяти, может, даже меньше. Белокурые волосы в беспорядке разброшены на небольшой фиксирующей подушке, на хрупком тельце нет живого места – смесь крови, рваных ран и содранной кожи. Если бы не капнограф, который фиксирует количество вдохов и выдохов, можно было бы смело утверждать, что малышка мертва. Но это, хвала Богу, не так. Через переносную капельницу девочке то и дело вводят успокоительное, обезболивающие и еще ряд препаратов, которые не позволят несчастной умереть от болевого шока. Не замечаю, как уже бегу рядом с командиром бригады скорой помощи, Метом Донованом. Он усердно удерживает в воздухе пакет с кислородом, плотно прикладывая кислородную маску к лицу девочки. Тем не менее, Донован четко и громко вводит меня в курс состояния прибывшей пациентки. - Эвелин Майклсон, 5 лет, авария. Девочку вытащили уже с горящей машины, которая еще не успела взорваться. Пульс слабый, едва прощупывается на артерии, - строго отчеканивает Метт, увеличивая объем воздуха, который поступает в организм малышки. Уже передав девочку в руки моих ассистентов, увозящих ее на подготовку к операции, Метт ловит меня за руку, наклоняясь к самому уху. - Ее мать вытащить не успели. Погибла на месте. А отец, - словно предугадывает мой вопрос, продолжает Донован, - следовал за нами по пятам. Он уже здесь. Молча, киваю и высвобождаю руку из тисков Метта. Знаю, что до начала операции у меня еще есть, как минимум минут 15, поэтому замираю около входа в операционную, ожидая, пока кто-то с медсестер приведет ко мне отца девочки. Прокручиваю в голове слова утешения, которые должна сказать для успокоения родителя и вдруг понимаю, что он уже потерял жену. Сглатываю комок волнения и упрямо смотрю вперед. Никогда не любила говорить с родными потерпевших. Моя стихия – операции, а объяснения и надежды, моя воля, оставила бы для кого-то другого. Но, увы, выхода нет. Смотрю на настенные часы, слишком большие, как для здешнего интерьера, но зато время можно увидеть с любого конца коридора. У меня есть еще пять минут. Если отец не появится, буду говорить с ним уже после операции. Минутная стрелка отдается громоударным движением, и я уже разворачиваюсь, чтобы уйти в сторону полупрозрачной двери операционных, как меня останавливает властный, даже немного грубый мужской голос. - Эта дилетантка не будет оперировать мою дочь, - как говориться – «Сказал, как отрезал». Пораженно поворачиваюсь в сторону того, кто только что, мягко говоря, засомневался в моем профессионализме и застываю. Напротив меня стоит Аманда, которая, кажется, еще больше убавила в росте, ибо на фоне владельца того самого голоса, она прилично теряется. На языке вертится череда не слишком благосклонных для своей персоне словечек, в сторону незнакомца. Но тут до меня доходят его последние слова «мою дочь». Значит, отец. Мысленно сосчитаю до трех и решительно смотрю прямо в глаза мужчине. - Полагаю, Вы, мистер Майклсон, - я не спрашиваю, утверждаю очевидное, но он больше не смотрит в мою сторону, переводя взгляд холодных, бледно-серых глаз на главу детского отделения. - Через пять минут, здесь будет мой врач. Я не позволю никому кроме него приблизиться к ребенку. Кажется, Аманда проглотила язык лишь под пристальным взглядом серых очей. - Но, мистер Майклсон, Ваша дочь получила очень серьезные травмы. Мы уже подготовили девочку к операции, а доктор Форбс, - она указывает в мою сторону, как бы засвидетельствует персону, - прекрасный, опытный врач. У нас нет поводов сомневаться в ее квалификации. - Я сказал…. Тираду обезумевшего отца обрывает что-то на подобии серены, доносящейся из операционной, которая оповещает, что у оперируемого пациента остановка сердца. Больше не обращая внимания ни на отца, ни на Аманду, открываю дверь и бросаюсь в первый бокс. Для того чтобы помыться и надеть чистый халат, требуется несколько секунд и вот я уже стою над телом девочки….Эвелин. Ее зовут Эвелин. Мысленно одергиваю себя и смотрю на второго хирурга – реаниматолога, которому удалось вернуть сердцебиение ребенка. Уверенно беру скальпель из рук ассистента и делаю первый надрез в области брюшной полости. Мне нечего бояться на счет операции. У меня есть все официальные разрешения. А отец, в шоковом состоянии, бывало и похуже… Хотя…… Эти глаза. Этот взгляд. Кажется, он может видеть насквозь, жечь без огня. Прося зажать одну из разорванных артерий, невольно бросаю взгляд на стеклянный потолок, за которым собираются «зрители». Как ни странно, там только двое – Стефан Сальваторе и еще одна рыскающая и крайне неприятная мне особь, Хейли Маршалл. Я понимаю, что его, этого озлобленного отца не пустят в операционный бокс, но невольно возникает чувство, что его глаза наблюдают сквозь стены, видят каждое движение. Мигом перевожу взгляд на монитор сердечных ритмов и давления, показатели которого меня совсем не радуют. Если у девочки опять остановится сердце, второй «заводки» она не выдержит. Понимание этого заставляет действовать не просто медленно - это заставляет считать каждый миллиметр, разделяющий мой скальпель и внутренние поврежденные ткани крошки. Еще несколько разрезов и я нахожу один очаг кровотечения. Брюшная артерия разорвана, как и селезенка. Селезенку придется удалить, артерию зашить. Печень не повреждена, это не может не радовать. Когда заканчиваю с артерией и собираюсь переходить к грудной клетке, ближе к шее, чувствую на себе взгляд анестезиолога. Мою руку кто-то хватает, не позволяя продолжить операцию, а над ухом раздается встревоженный голос Аманды. - Эта операция для тебя закончена. Молча, киваю и медленно отхожу от операционного стола, уступая место другому доктору. Я не знаю, кто это из-за скрывающей пол его лица стерильной маски, но могу с уверенностью предположить, что он кто-то из светил американской хирургии. Профессионал. Выйдя с операционной, дорогу мне перегораживает Аманда. Ее лицо болезненно бледное, губы дрожат, а сама женщина готова в любой момент разрыдаться. - Я…я..я даже не могла предположить, что это тот самый Майклсон, - семенит она, то и дело, утирая влажный лоб еще одетой в защитную перчатку рукой. Не понимаю, чего она от меня хочет. Какой Майклсон. Никогда не видела эту бойкую даму в таком состоянии. - Тот самый Майклсон, - вторит себе женщина, но я больше не слушаю ее. Не хочу. Мой профессионализм был поставлен под сомнение. От операции отстранили. Что ж…..может быть, более старший коллега и правда опытнее и сделает все лучше! С полузакрытыми глазами толкаю дверь бокса, которая беззвучно открывается передо мной, словно понимая мою удрученность и подавленность. - Надеюсь, доктор Форбс, вы успели насладиться жизнью? – знакомый, тот самый ледяной голос и глаза заставляют остановиться, лишь ловить ртом воздух. Смысл слов Аманды доносится до меня слишком поздно и уже удаленно. Тот самый Майклсон….Тот самый Майклсон…… Не знала, что тот самый Майклсон. Понимаю, что она имела ввиду только подняв глаза и наткнувшись на несколько высоких, широкоплечих мужчин впереди которых стоит «тот самый Майклсон», если не изменяет память. То, что мое предположение правильное, убеждаюсь, опустив глаза на уровень его ладоней. В пальцах зажат ствол, и его рука не дрогнет. Что ж, только один представитель Майклсонов может позволить себе такую вольность, или наглость, или опрометчивый поступок, как кому лучше. Никлаус. Да, этот красивый, светловолосый, еще совсем молодой мужчина, стоящий в нескольких метрах от меня - Никлаус Майклсон. В криминальных сводках Нью-Йорка о нем ходят легенды. Но ни один полицейский, ни один представитель правоохранительных структур не смог ничего доказать или поймать на «горячем». И сейчас, я почему-то уверенна, что и сюда никто не сунет носа. - Вы с ума сошли…Здесь же дети!!! – не узнаю собственный голос. Осевший, словно несколько часов подряд старалась переорать толпу. - Думаю, не это должно вас волновать, доктор Форбс, - его слова заставляют впервые встрепенуться и впиться ногтями в кожу ладоней. И тут до меня доходит окончательно - если девочка умрет, количество жертв будет несчетным. Мысленно, ищу слова, чтобы успокоить мужчину, но понимаю, что скорее успокоиться надо мне. Когда рука Майклсона немного поднимается вверх, ощущаю, как сердце выбивает чечетку, грозясь покинуть грудную клетку. Нет, я не плачу. Глаза и близко не на мокром месте. Сейчас все мои мысли заняты детьми и коллегами, которые находятся всего за стеной. А еще, с маленькой девочкой, Эвелин, от жизни которой зависит жизни всех остальных. Интересно, осмелиться ли, кто-нибудь вызвать полицию? Странно, задаю вопрос, ответ на который знаю. Конечно, нет. Никогда. Когда слышу звук открывающейся двери за спиной, забываю, как дышать. Кажется, то же самое происходит и со стоящим напротив меня мужчиной. Сзади слышится тихий вздох и уверенное - «Никлаус, опусти оружие». Странно, но этот «Демон во плоти», как я мысленно успела окрестить Майклсона, слушается сразу и покорно убирает пушку, отдавая ее рядом стоящему то ли его охраннику, то ли просто «коллеге» по делу. Сам же Никлаус пытливо и с нескрываемой надеждой смотрит на все еще стоящего за моей спиной доктора, которого мне пока не доводилось лицезреть. - Мне жаль, брат…., - сердце ухает где-то в горле. Ничего не успела. А где же Аманда? - Лин умерла. Ее травмы не были совместимы с жизнью. Лекарства и операция только оттянули время кончины. Голос за спиной отбывается от белых стен, с которыми, если бы могла, хотела бы злиться. Я сделала что-то не так. Но ведь девочка была стабильной, пусть и тяжелый случай, но я смогла ее стабилизировать. Мозг, как заученную картинку, прокручивает недолгие моменты операции, когда ощущаю, постороннюю руку, хватающую меня чуть выше локтя. - Никлаус… - Это ты…ты во всем виновата, - и в этот момент, я понимаю, что лучше бы меня застрелили несколько минут назад………….