Я хочу рассказать вам...

Никогда не думала, что человек, будучи счастливым, захочет что-то рушить! Другое дело - была ли я счастлива с тобой? Не знаю…Давая ответы на мысленно поставленные вопросы, содрогаюсь, потому что не понимаю, что надо ответить. А врать самой себе…..Зачем? Никогда не умела этого делать. Наверное, и сейчас не стоит. Я была счастлива несколько минут, которые постепенно выстроились в часы, дни, недели…даже месяцы. Теперь, подсчитывая мгновения, проведенные в твоих руках, я понимаю, насколько они жалки. Ты ведь не знал, но я буквально считала минуты до твоего прихода, таяла, а после опять возвращалась к подсчетам. И даже теперь, стоя пред тобой, промозглая до нитки, в отсыревшем платье и со спутанными волосами, я пытаюсь выдавить из себя улыбку. Да, ты не улыбаешься в ответ. Я знаю почему, но упрямо молчу, продолжая лелеять надежду, веру. Вот только во что? В то, что ты меня любишь? Или, может быть, в изменчивость твоего характера…Хм, увы, нет. Мы оба знаем, причем, наверное, я даже лучше, чем ты, что надеяться уже не на что. Не хочу, чтобы кто-то видел мои слезы. Но, ты их замечаешь. Хрустальная, совершенной формы, она скатывается по окоченевшей от холода щеке, унося с собой частичку меня…тебя….нас. Больно. Как же хочется оказаться дома, в теплой кровати. Когда твоя рука едва касаясь моего плеча, выводит незамысловатые узоры, пленяя дыхание. Помню, как однажды, стоя предо мной на коленях, ты рассказывал, как сожалеешь. Тогда, я тобой восхищалась. Ты был для меня недосягаемым. Идеалом, который потерял частичку себя и теперь горит желанием затянуть былые раны. Больше не смотрю на тебя. Кажется, я понимаю, что должна сделать. Холодные ветер бьется в спину, и ощущаю, как по венам струится алая жижа, когда-то пылающая от любви. - Что-то не так, милая? – содрогаюсь от твоей привычки обращаться ко мне и обхватываю руками свое тело, пытаясь хоть немного удержать тепло. - Холодно, - шепчу треснувшими пересохшими губами. - Да, мы ведь высоко, - соглашаешься ты. – Чем быстрее все закончится, тем скорее ты найдешь тепло. Понимаю. Помню, как однажды ты сказал так же, а потом долго-долго, просто до изнеможения, моего и твоего, дарил тепло своими губами, прикосновениями, даже дыханием. Помню. Как замирала, иноком слыша твои шаги. В них было что-то притягательное и отталкивающее одновременно, как и в тебе в целом. Да, это ведь твоя сущность. И за это я тебя полюбила. - Когда ты стал таким? – Боже, мой голос дрожит, решительность ломается, а страх сковывает самые маленькие рецепторы тела. Неужели это и есть страх? - Сделай это. Обещаю, ты ничего не почувствуешь… Обещаешь?! Конечно, обещаешь. Как будто ты можешь по-другому. - Мне страшно, - наконец признаюсь и ступаю шаг навстречу тебе, как затерявшийся доверчивый ребенок, увидевший в толпе кого-то знакомого. Никакой реакции. Лучше бы ты кричал. Бесился. Проклинал. Издевался. Но только не молчал. - Мне страшно, - упрямо повторяю я, срываясь на крик, который, впрочем, больше походит на надтреснувший писк. Ужасно холодно…… - Клаус, девушка ни в чем не виновата, тебе надо успокоится, - голос доктора, того самого под скальпелем которого умерла девочка и который, насколько я поняла, был ее дядей, заставляет еще на что-то надеяться. - Я прошу Вас, - стараясь сделать, как можно более молящий голос, хотя мне это удается без особых усилий, - спрячьте оружие. Прошу! В отделении около сотни маленьких детей и несколько десятков рабочего персонала. Боковым зрением замечаю, как около меня, плечом к плечу, становится пока незнакомый мне доктор, и облегченно вздыхаю, видя, как Майклсон все-таки опускает ствол. И вот тогда, он по-настоящему осознает, что случилось. Падая на колени, Никлаус склоняет голову, обхватывая ее руками. Его крик похож на рычание дикого зверя. Никогда не видела, чтобы так тосковали. Никогда не думала, что такой человек, как Майклсон способен так побиваться. Шатаясь со стороны в сторону, Майклсон тихо скулит, а стоявший около меня доктор, подлетает к нему, также падая на колени и хватая его за плечи. - Брат, мне так жаль…Брат, прости меня….Мне так жаль….Прости меня, - бормочет он. Понимаю, что также должна что-то сказать, но не могу. Не могу выдавить из себя даже звука, не то, чтобы что-то членораздельное. И вот так, я остаюсь в просторном помещении, которое сейчас давит больше, нежели несколько сотен атмосфер на километровых глубинах, сторонним наблюдателем. Наблюдаю, как два мужчины, два брата оплакивают частичку своей семьи, умершей у одного из них буквально на руках. Страшное зрелище. Несмотря на то, что являюсь детским доктором, Хвала Богу никогда не видела, как побиваются за ребенком. Не за взрослым человек, успевшим познать вкус жизни, а за малышом, ангелочком, только сошедшим на грешную землю радовать родителей своим смехом, улыбками, первыми шагами, нелепыми рисунками. Ощущая, как по щекам струятся слезы. Плачу. Всхлип вырывается из груди, когда не успевая удержать его. Почва убегает из-под ног, и только гладкая стена, на которую опираюсь, ступив несколько шагов назад, помогает удержаться. Острые разряды проходят по телу, когда услышав всхлип, на меня поднимает затуманенный взгляд холодных льдов Никлаус. На секунду, мне кажется, что если бы не руки его брата, держащие Майклсона за плечи, он бы сорвался и придушил меня около этой самое стенки, служащей сейчас мне опорой. Под его взглядом, шепчу едва слышное - «Простите меня» и на ватных ногах ступаю к двери. На свое счастье, выхожу из приемного бокса без препятствий. Никто меня не останавливает, никто не приказывает вернуться, никто не угрожает. Несколько метров бреду, словно не на своих ногах, а потом, во мне, как будто открывается второе дыхание, и я рвусь вперед, бегу, что есть мочи, не обращаю внимания на затруднительное дыхание. За несколько секунд, добираюсь к выходу на задний двор больницы и лишь тогда позволяю себе остановится и впустить в легкие спасительный воздух. «Виновата я…Как же я виновата» - думается мне и мое наказание в преддверье. Рано или поздно………….