Я хочу рассказать вам...

Год спустя Пустые улицы ночного города, как нельзя кстати освежают уставшие мозговые клетки, заставляя их перестраиваться на что-то помимо работы. По правде говоря, это трудно. Провести какую-либо черту между чем-то личным и работой, если последней уделяешь все время…днем и ночью…в будни и выходные. Лондон – дивный город. Здесь нет такой суеты, как в Нью - Йорке, люди никуда не спешат, но все равно все успевают. Все здесь более приветливее что ли. И не полезешь со своей американской вежливостью, ведь засунут за пояс множественными извинениями, благодарностью, элементарными приветствиями на каждом углу, на работе, в любом магазине и других общественных местах. Не знаю, бежала ли я. Наверное, да. Но, не от Никлауса Майклсона, а, скорей, от самой себя. Помню, как год назад, в течении нескольких дней сидела над историей болезни его дочери. Как изучала, пытаясь понять, ошиблась ли я. Но, не специально созданная комиссия, которая выясняла причин смерти пациента, ни я сама не смогли найти каких-либо отклонений в анамнезе. Я сделала все правильно. Правильно сделал свою работу и тот доктор, Элайджа Майклсон, хирург, заменивший меня и по совместительству, родной брат Никлауса. Малышка умерла из-за травм, не совместимых с жизнью, полученных в результате столкновения с лобовым стеклом автомобиля, оказавшимся, ко всему прочему, пуленепробиваемым. И именно тогда, у меня возник еще один вопрос – какого черта четырехлетняя кроха делала на переднем сидении автомобиля, если детям там разрешается ездить только с двенадцати лет? Увы, ответ я таки не получила, и от этого стало еще более пакостно на душе. Как ни странно, но Аманда сразу подписала мое увольнение по собственному. Без каких-либо уговоров, просьб остаться и тому подобного. Но вместе с тем, она, втихаря, написала мне блестящие рекомендации и характеристику, отпуская на вольные поиски работы. И вот так, спустя год я здесь, в столице Англии, Лондоне, в Старом свете. Работаю в детском госпитале, в нескольких километрах от центра города. Снимаю небольшую квартирку, словно прячась. Но все дело в том, что меня никто не ищет. Правда. Сначала я боялась, что Никлаус найдет меня, ведь доказательства медицинской экспертизы о том, что в смерти его ребенка доктор, то бишь я, не виноват, такому человеку, как Майклсон, по стоку по скоку. Я его не виню. Нет…Зачем? К чему это приведет? Искать виновных, возможно, одно из утешений несчастного отца, потерявшего и жену и ребенка в один день. Он не искал меня. Я в этом уверенна. Потому что если бы искал, то нашел еще до того, как я ступила за порог своей квартиры в направление аэропорта имени Кеннеди. Зато искала я, если можно так выразиться. Иногда, приходя домой после суточной смены, заваривала себе крепкий зеленый чай с мятой, забиралась под шерстяной плед, подаренный мамой на первом курсе моего обучения в медицинском и, включив компьютер, «шастала» всевозможными сайтами, ища информацию об этом человеке. Нашла немного. Совсем крохи. Майклсон не был публичным человеком, но, тем не менее, это не мешало ему попадать на страницы желтой прессы и Интернет – блогов, в обнимку с очередной фигуристой барышней с силиконовой грудью и задницей. Пару раз особо удачливым фотографам удавалось щелкнуть Майклсона на выходе из здания суда, во время бракоразводного процесса со своей женой, которая и погибла в той аварии. Камилла Майклсон. Высокая, довольно красивая блондинка со светло-серыми глазами, сдержанной, но, как мне показалось, искренней улыбкой, ладной фигурой. Она слегка терялась на фоне всегда элегантного и смотрящего на всех «с высока» мужа, но, как по мне, это и делало ее особенной, своего рода дополнением для него. В тех коротких ответах, которые он соизволил давать на вопросы журналистов о личной жизни, Майклсон всегда рассыпался в комплиментах перед теперь уже покойной женой, благодарил, что она решилась связать с ним жизнь, а особенно за то, что подарила дочь. Камилла, если была рядом с ним, либо просто отмалчивалась, либо подтверждала его слова. Странно, но я так и не нашла причину, почему Никлаус, а это сделал именно он, подал на развод. Тут оставалось лишь упиваться догадками газетных проныр, которые друг пред дружкой выдвигали самые невероятные теории, касающиеся самого неприятного события в семейной жизни пары. Нашла я и пару заметок о том, что бывшая жена Майклсона, вместе с дочерью попали в аварию, Камилла скончалась на месте, ребенок умер в больнице. Дальше глухо. За прошедший год, о Никлаусе Майклсоне не было ничего слышно. Он, словно сквозь землю провалился или превратился в затворника. Прогуливаясь, аккуратно выложенными булыжником, уличками, я и не заметила, как дошла домой. Многоэтажное здание, в котором и находилась моя квартирка, как будто спало. Лишь в одиноких окнах мерцал свет, то ли от настольных ламп, то ли от работающих компьютеров или телевизоров. Никогда не пользовалась лифтом, живя здесь, поскольку обитала на третьем этаже. Вот и сейчас, поднимаясь «своим ходом» к нужной двери, путь мне освещают лишь тусклые, иногда мерцающие лампочки. Единственное, о чем мечтаю по приходу домой, так это принять ароматную ванну, перекусить парочкой бутербродов и вырубиться часов этак на восемь, к следующей смене, во время которой надо будет сделать две несложные операции. Двумя поворотами ключа отпираю замок, и легко толкая деревянную дверь. Дом, милый дом, встречает меня тусклым светом настольной лампы, которую, почему-то, всегда оставляю включенной, если знаю, что буду возвращаться домой ночью и приятным ароматов освежителя, установленного совсем недавно, чтобы хоть как-то перебить запахи лекарств, которые «приходят» вместе со мной из больницы. Желудок упрямо урчит, напоминая, что в последний раз я нормально ела еще вчера, а сегодня моим верным спутником было кофе и шоколадный батончик, который, кажется, так и не был съеден полностью. В квартире непривычно тихо. Такое чувство, что остановились даже часы, иногда, мешающие мне уснуть или сосредоточится. Медленной поступью направляюсь в сторону спальни, оставляя где-то по дороге кожаный плащ и растоптанные ботинки на низком ходу. Заходя в ванную, не закрываю за собой дверей, чтобы аромат ванильной пенки и морской соли просочился в спальню. Так легче уснуть. На кафельный пол с подогревом волнами соскальзывает блузка, поверх нее падают простые джинсы, благо, в больнице в которой работаю, не требуется дресс – кода. Могу носить все, что удобно. Остаюсь посреди ванной комнаты в однотонном белье с кружевными вставками и на несколько секунд прикрываю глаза, понимая, что на ванну сил нет, лучше принять душ. Но, тело сковывает немой ужас, когда на животе смыкаются посторонние очень теплые руки, а спина касается чей-то груди, судя по ощущениям, мужской. Медленно поворачивая голову в сторону большого зеркала, к которому стою боком и распахиваю глаза. На меня смотрит он. В классических брюках, полу расстегнутой рубашке, с блуждающей, почти радостной улыбкой. Но, эта улыбка настолько колюча, что хочется вырваться из его хватки и провалиться сквозь землю. Жаль, мне не позволяют. Мужские ладони настойчиво скользят по моему телу, кончиками пальцев обводя края кружевных вставок лифа. Правая рука касается затылка, и он перекидает копну волос на одно плечо, тем самым оголяя часть шеи. Наверное, мне надо закричать. Орать, что есть силы, в надежде, что стены пропустят мои агонии сквозь свою плотность и соседи услышат крик. Но, он может сделать с людьми, которых я практически не знаю, все что угодно, поэтому такое решение не выход. Странная, но я опять зажмуривая глаза, а после резко открывая, не столько от самостоятельного решения, сколько от теплого поцелуя, оставленного на шее. - Здравствуй, малыш…, - его голос ровный, с едва заметным придыханием, без акцента на каком-либо слове. Я жду продолжения его речей, но вместо этого, он резко разворачивает меня лицом к себе, сильно сжимая предплечья. Сама не замечаю когда, но мои руки упираются в его грудь, тонкие, побелевшие пальцы комкают приятную материю мужской рубашки, а глаза, встретившиеся с серыми осколками льда, наполняются ужасом и что хуже всего слезами. - Ну-ну-ну, - шепчет он в тот момент, когда на моей щеке образовывается соленая дорожка, но слезы, пойманные подушечками его пальцев, не падают на часто вздымающуюся грудь. – Я же еще ничего не сделал, а ты уже сырость разводишь. Мне хочется кричать. Орать, что есть силы, чтобы соседи вызвали полицию, скорую, может, даже пожарную, кого угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине. - Прошу тебя…Не надо, - что-то таки срывается с дрожащих уст, но я сама не могу понять, что подразумеваю под этим «не надо». А и, правда, что он будет делать? Насиловать? Убивать? Мучить? Пытать? Судя по внимательному взгляду и рукам, которые периодически гладят живот и очерчивают высоко поднятую в лифе грудь, первое истязание, названное мною, для него является приоритетным. - Никлаус…, - сама не понимаю, как не смогла удержать его имя на устах, но оно словно виснет в воздухе, доставляя своему владельцу непонятное для меня удовольствие. – Я не убивала твою дочь, - еще одна неуместная реплика вырывается из меня и я готова причинить себе смерть собственноручно. - Я знаю, - неожиданно говорит Майклсон, - я знаю, Кэролайн. - Тогда чего ты хочешь? - Прямо сейчас? - Прямо сейчас. - Тебя…………….