Я хочу рассказать вам...

От слов, сорвавшихся с его горячих уст, в голове все идет кувырком. Руки затряслись, тело отказывается выполнять любые импульсы, посылаемые шаткой нервной системой. «Тебя». Это «тебя» звучит словно приговор. Меня. Почему меня? Что за глупая игра, вовлеченные в которую получают неизвестно что. Может, подарок. Может, искупление, прощение, утешение. Но, что из всего этого нужно мне? Подарок? Нет. Я самостоятельная, самодостаточная женщина. Мне не нужны ничьи подачки! Искупление? Не хочу быть похожей на героинь слезливых романов, которые в погоне за любовью, если это так можно назвать, ищут сначала горе и проблемы в своих отношениях с любимым человеком, причем надуманные, а потом толкают целые монологи о том, как им трудно жить и что кто-то другой имеет больше, нежели они. Прощение….? Да, мне нужно прощение. Ведь не смотря на все свои поиски и собственные убеждения в невиновности, совесть я не успокоила. Даже не знаю почему. Может, несколько простых и в тоже время невероятно трудных слов помогут получить желанный душевный покой. Некую свободу, после которой больше не будет ночных кошмаров и включенной настольной лампы - вестника позднего возвращения домой. Тем не менее, он ждет. Буравя меня своими льдами, Никлаус, как будто желает разрешения или, по крайней мере, хоть какой-то реакции на свои слова. - Ты сошел с ума, - совсем тихо шепчу я, и в глазах начинает щипать лишь от одной догадки о том, что он может сделать. – Я тебя не боюсь. Нет, конечно, это чистой воды ложь! Я боюсь. Ужасно боюсь. Боюсь настолько сильно, что если бы мне сейчас предоставили выбор - остаться с Майклсоном в одной комнате или прыгнуть с моста, высотой несколько десятков метров, я бы, не колеблясь, выбрала последнее. - Я и не предполагал, что ты боишься меня, - да, в его голосе нет какого-либо предостережения или предупреждений. Спокойный, уравновешенный мужчина. В другой день, я бы даже назвала его очень привлекательным. Чего греха таить. Он невероятно сексуален. Лицо, руки, торс – все тело. А губы. Губы словно созданы для того, чтобы приносить удовольствие и срывать жадные поцелуи из изнеможенных уст, покорившихся женщин. Похоже, я медленно, но уверенно и недобровольно, пополняю их ряды. - Я тебе ничего не должна. Если ты знаешь правду, то, пожалуйста, оставь меня в покое и попробуй двигаться дальше. - Думаешь, я не пытался? - хрипотца его голоса заводит в темные уголки мыслей, и я стараюсь не слушать или хотя бы, не вникать полностью в эти речи. – Думаешь, не хотел? Сколько раз я клялся убить тебя, Кэролайн, пока мой брат не принес неоспоримые доказательства того, что ты не виновна. Сколько раз, Кэролайн….Если бы ты знала, сколько раз….Кэролайн. «Кэролайн». Не знаю, может быть, ему нравится мое имя. Нравится его звучание или фонетическая составляющая или еще что-нибудь, ведь столько раз повторить его, словно пробуя, словно применяя со всеми возможными уклонениями и интерпретациями. - Тогда, чего ты хочешь? - И я вновь повторюсь…..Тебя. Мысли путаются и я готова закричать «Постой» во все горло, что есть рвения, но меня останавливают. Останавливают его губы. Жадные, немного шершавые, но от того не менее пьянящие и ненасытные. Как будто они не знали ласки долгое время, как будто не применялись по своему главному предназначению – приносить удовольствие. Они сладкие. Даже горько-сладкие. Переполнены напором. Его руки порочные, но умелые. Обхватывая мою талию, они рвутся в своевольный бой, миную преграды и оборону. А есть ли смысл сопротивляться? Когда Никлаус толкает меня к стене, а затем, двумя шагами оказывается совсем близко, вжимая в гладкую поверхность, понимаю, что скорее умру, нежели остановлю задуманное им. Когда ладонь Майклсона накрывает правую грудь, я вскрикиваю от неожиданности. Замечая его довольную ухмылку, заставляя себя замолчать, прикусывая нижнюю губы чуть ли не до крови. Его уста везде: на шее, прочерчивают влажную дорожку от горловой впадины к центру подбородка; на скуле, которую он чуть ли не кусает и наконец, на моих губах, вновь, сминая, искусывая до покраснения, переплетая наши языки не просто в танце – в агонии страсти и желания. Когда я стала отвечать? Наверное, в тот момент, когда вторая посторонняя рука нашла застежку на спине и, легко щелкнув ею, оголила мою грудь. Никлаус резко прервал поцелуй, немного опускаясь предо мной и, обнажив ямочки на собственном лице в довольной улыбке, наклонился к ложбинке, проводя по ней языком, а после обхватывая устами горошину соску, играя с ней, полностью вбирая в рот или же просто касаясь ее кончиков языка. Не знаю когда, но я не сдержалась. Запустив пальцы в волосы Майклсона, я притянула его голову ближе к себе, так, что мужской нос плотно соприкасался с впадиной между грудей, и я могу поклясться, что слышу, как Никлаус глубоко и часто вдыхает мой аромат, словно пытаясь запомнить. Да, я сама расстегнула его рубашку. Точнее, только несколько пуговок, так как половина была расстегнута до меня. Сама скинула и отбросила ее куда-то в сторону, оголяя ладно выточенный мужской торс, которым сразу же вновь была прижата к стене. Не помню, в какой момент, я потянулась к ремню его брюк. Может, в тот миг, когда Никлаус плавно и почти мучительно медленно отодвинул преграду моих трусиков и зарылся двумя пальцами в мягкие, горячие и истекающие складки плоти, теребя клитор и иногда задевая вход во влагалище. Я стала пунцовой. Не сразу. Стоило ему только погрузить те самые пальцы на несколько сантиметров в вагину, и надавить на нежные стеночки, массируя и вырисовывая там небольшие круги. Я не стонала. Нет. Я заливалась криком, как и естественной влагой, щедро орошающей его ладонь между своих ног. Я уже давно не стонала. Наверняка, мои крики слышат соседи. Он заставил кончить только движением пальцев внутри, а затем вытащил и, обведя ими вокруг соска, облизал, заставляя меня ощутить волну не только оргазма, но и нового желания. Желания почувствовать его внутри себя по-настоящему. Наверное, как оправдание, тот факт, что у меня не было секса почти полтора года, звучит низко и смешно, но…плевать. Этот мужчина, стоящий напротив, нагло ухмыляющийся и облизывающий собственные пальцы, сводит с ума, забивает дух, а потом…потом будет потом. Кто знает, может, получив столь легкодоступное и несопротивляющееся тело, он выбросит меня с балкона или попросту утопит в ванной. А пока, дрожащими пальцами нащупывая пряжку ремня, настойчиво дергаю, попутно впиваясь губами в его уста и срывая остатки собственного послевкусия. Стыдно. А кто когда-нибудь гордился случайным сексом невесть с кем? Чувствую, как руки натыкаются на прилично вздымающуюся ткань штанов. Вновь целую, но губы скользят по его подбородку, и Никлаус так сладко улыбается, немного запрокидывая голову, что томление внизу живота словно начинает руководить мною, заставляя быстрее снимать эти чертовые брюки. - Скажи что-нибудь, - вдруг выдаю я, осознавая, что все это время были слышны лишь мои стоны и крики и только его тихое, рваное дыхание. - Ты очень возбуждающе стонешь, - метко подмечает Майклсон, плотно прислоняя мою руку к своему достоинству. Наверное, я покраснела не от того, что услышала не совсем приличный комплемент в свою сторону, а от того, что рука коснулась горячей мужской плоти без каких-либо преград. Никлаус не отводил от меня взгляда. Положив одну руку на мою грудь, периодично сминая и тиская ее, вторую, мужчина пристроил чуть ниже живота, иногда обводя контур пупка. А дальше, он немного развел мои ноги в стороны, и, больше не медля, заполнил жадное и требующее лоно без остатка. Он, по – истине, большой. Совершая толчки, Майклсон без сожаления вдалбливает мое тело в стенку, мнет грудь, иногда оставляет засосы на шее и терзает губы. На пике блаженства, больно ударяюсь головой в стенку, царапаю его плечи и в меру накачанную, немного загорелую грудь, дразню собственные уста его щетиной, иногда оставляя на щеках, в тех местах, где при улыбке выступают ямочки, легкие поцелуи. Я кончаю громко и с несказанной эйфорией. Он следом, обильно и, наконец, с низким, гортанным рыком, прислоняя лоб к моему плечу. Секунда…Десять…Минута….. А вот теперь я плачу. Чувствую, как по ногам стекает его сперма, а по щекам соленые слезы, так надолго забытые из-за апатии и безразличия ко всему. - Зачем ты пришел? – спрашивая севшим голосом, когда он выпускает меня из рук, натягивает брюки и отступает на шаг назад. - Не знаю, - поднимая брови, пожимает плечами Никлаус, приседая на бортик ванной. – Пробраться в квартиру было несложно. Ты даже не заметила моего присутствия, пока я сам себя не выдал. - Тебе больше не с кем было удовлетворить свои плотские желания? - шепчу вновь, утирая льющиеся слезы и, осознав свою наготу, бросаюсь к лежащему рядом полотенцу, набрасывая его на обнаженное тело. - А тебе? Кошусь на довольного мужчину, пока его взгляд бродит где-то на потолке. Если бы не сладостная нега, разлившаяся по всему телу и приятная тяжесть между ног, обязательно влепила бы пощечину по этой потешающейся физиономии. Но сейчас как-то слишком сладко. - Я прекрасно могу справиться со своим либидо, и мне не нужны разрядки, - отрезываю на полупрофессиональном языке, заслуживая пристальный взгляд от Никлауса. - Ты не ответил, зачем пришел? – стою на своем я, подсовывая махровое полотенце чуть ли, не до подбородка. - Я остался один, - с горечью в голосе произносит Никлаус. – Совсем один. Эвелин ушла, оставив после себя лишь пустоту, тоску и скорбь. Несколько месяцев назад, принимая участие в программе «Врачи без границ», погиб и Элайджа. С каждым сказанным им словом, мне хочется обнять этого человека. Вот такой необъяснимый порыв. И пусть он не святой, пусть его боятся и считают преступником, мне его жаль. - Соболезную, Никлаус. - Кэролайн, я пришел к тебе за помощью. Помоги мне подняться………