Несвоевременные мысли

      Я долго стояла и смотрела на целлофановый мешочек, в котором лежал мертвый трупик волнистого попугая. На улице был поздний октябрь, наступала ранняя зима. Земля была совсем холодная, поэтому я решила закапать его в песке. Не то что бы я верю в упокоение души животного, но я думаю, если бы он смог отблагодарить меня за это, то обязательно пожал бы мне руку. Я держала целлофановый пакетик в дрожащей холодной руке, смотрела на детскую песочницу, в которой не так давно сама играла, а теперь хочу в ней похоронить некогда мое единственное домашнее животное.       С детства я мечтала иметь собаку. Испытывала к собакам какие-то чувства, полные доверия и бесконечной самоотдачи. Я говорила маме не раз, что действительно готова ухаживать за ней, гулять по утрам, кормить, расчесывать, дрессировать.       Но мама слишком хорошо меня знала и каждый раз отвечала, что это моя "очередная игрушка, про которую я в скором времени забуду". "Не забуду! – кричала я. – Я люблю собак!". Все равно это не сошло за аргумент, и собаки я так и не получила, поэтому она осталась моей самой недоступной мечтой. Взамен я получила попугая. Соседка с первого этажа, полная и кудрявая женщина, предпочла завести толстого породистого кота, а попугая продать нам. За целых десять рублей! Я много раз спрашивала маму, почему десять, а не сто, или пятьдесят, или вообще даром, ну какая разница? И каждый раз забывала, что мама мне отвечала. До сих пор не понимаю, почему десять рублей.       Конечно, я обрадовалась, узнав, что маленькая птичка будет энергично прыгать по клетке, я даже имя ему придумала. Кажется, Геннадий. Смешное такое имя, мне оно тогда нравилось. Каждый день я фантазировала себе то, как он будет выглядеть, разговаривать, какого будет цвета, как во сне будет подергивать лапками и услужливо чирикать в ответ всякий раз, когда я буду с ним разговаривать. Подумать только! У меня будет животное.       Кажется, мне тогда было шесть лет, а может семь. Попугая я увидела после недельных пыток томительного и долгого ожидания в октябре месяце. Как сейчас помню, целый день сидела, ждала, в итоге спать легла. Обычно между смутным желанием, неопределенным замыслом и его окончательным исполнением едва уловимо мелькают бесчисленные оттенки противоречивых чувств. И наше сердце находит тайное удовольствие в робком заигрывании с намерениями, осуществить которые оно еще не решается, либо с ожиданиями чего-либо волнующего, переворачивающего жизнь. Засыпая, я представляла, как он будет сидеть у меня на плече и отвечать на бесконечное количество вопросов, которое обитало у меня в голове, как я его буду обучать фокусам, и мы вместе пойдем гулять. Я познакомлю его с Катей - она живет по соседству, и она очень дружелюбная. Гораздо дружелюбнее, чем я. Возможно, с Аленой. Но я боюсь, что она сожгет его при любой удобной возможности. Она может. А утром я услышала птичье чириканье на кухне.       Такой маленький, глазастый, яркий, зелено-желтый. Он что-то наговаривал на птичьем языке, бегал из стороны в сторону, точнее, от зеркала к зеркалу, у него их было два. Его маленькие глазки кипели черной смолой, сам по себе он никогда не сидел на одном месте. Маленькая кормушка, внутри которой был аккуратно насыпан коричневый корм, а сверху чуть-чуть песок. Такая же маленькая поилка. Он радужно прыгал, то вверх, то вниз, и я, наверное, никогда не узнаю, откуда в таком крохотном тельце столько энергии. Непостижимым образом первое познание животной природы влечет за собой все новые и новые открытия. Со временем я стала обращать внимание на временами притихший, понимающий взгляд попугая в минуты эмоциональных напряжений у нас дома. Он это хорошо чувствовал. Тени под его глазами, синие жилки на висках, розовато просвечивающие крылья выдают то, какой тонкой, прозрачной оболочкой защищает его от окружающего мира алебастрово-бледная кожа, покрытая изумрудным оперением.       Еще несколько дней я провела около его клетки с раскрытым от изумления ртом, пыталась поговорить с ним, погладить его, но он в страхе улетал от меня. Когда он к нам попал, он был особенно диким, неуклюжим, кусался, врезался в стенки клетки, мог свалиться с жердочки. Это, конечно, смешно до умиления, но со временем меня порядком начало это раздражать. Я дежурю около его клетки, разговариваю с ним, а он валится с жердочки. И на имя Геннадий он так и не откликнулся, поэтому, поломав немного фантазию, я стала звать его Попугаем. Хотя моя мама с этим не согласилась и уперто называла его Кешей.       Все эти годы я наблюдала за ним. Четыре раза в день тщательно чистит перья, любит разговаривать с неодушевленными предметами, особенно с зеркалами. Не любит читать книги. Ест несъедобную еду, хотя со временем начал подпитываться человеческой едой. Фрукты, овощи особенно любил. Еще сыр, мясо. Мама аккуратненько резала кусочек сыра и вставляла между жердочек. А я, пока она не видела, забирала у него его. Мама делала вид, что ругает меня за это, а я продолжала это делать, потому что очень люблю тонко нарезанный сыр. Он никогда за это на меня не обижался. Он не любил кушать, когда на него смотрят. В плохую погоду молчал. Во сне не раз падал, да еще с таким грохотом. Маленький. Худой. Костлявый. Каждый раз, когда я спрашивала, есть ли у него девушка, уходил от ответа. Наверное, есть, он общался с какими-то воробьями, но они ему явно не пара. Он так же любил мою бабушку. Не знаю, почему, но у них сложились какие-то особенные отношения. Может, это вовсе не воробей, а моя бабушка? Однажды он укусил ее за мочку уха, и с тех пор между ними завязалась крепкая дружба. Каждый раз, заходя на кухню, я смотрела в его черные глаза, вовсе не потому, что хотела посмотреть на свое отражение, я пыталась в его глазах увидеть что-то особенное. И я видела. Когда мне было плохо, он всегда это чувствовал. Он смотрел понимающе и просто молчал. Молчал и смотрел как будто прямо в душу. Когда я читала на кухне, он тоже всегда молчал, будто бы берег ту тишину, немой диалог между мной и книгой, который тревожить позволялось только разящему удару секундной стрелки кухонных часов. Наблюдая за мной, он мотал зеленым хохолком из стороны в сторону и перебирал лапками.       Но я никогда не признавала его. Наверное, потому что он не признавал меня. Маму он признавал, к бабушке тоже был неравнодушен, а от меня только улетал, либо просто смотрел. Возможно, это потому что мне было все равно на него, никогда я его не кормила, только отбирала его еду, я посмеивалась над ним, называя "зеленым дураком", эта "новая игрушка", как называла ее мама, надоела мне быстрее, чем я ожидала, я могла вообще неделями его не замечать. Но скорее она разочаровала меня тем, что совсем не обращала на меня того внимания, которого я ожидала. Когда мама заходила на кухню, даже будучи старым и немощным, он начинал громко приветствовать ее на своем птичьем языке. А я никогда ему не отвечала, когда он меня спрашивал о том, что я делаю, какая на улице погода, я его игнорировала. Простая птичка, которая трясется от страха за свою маленькую и бесполезную жизнь, когда ее берешь в руки. Да еще след на руках в виде зеленой круглой плюшки оставит.       Я по-доброму отшучивалась о нем, прошло уже больше десяти лет, а он живой. Издевалась над ним из-за того, что он практически не летал, ему с большим трудом удавалось долететь до верхней жердочки. А когда мы его отпускали полетать, он только оставлял после себя гору зелененьких пирожков и безуспешно пытался вылететь из кухни, врезаясь то в холодильник, то во входную дверь. Каждый раз, не понимая, почему у него это не получилось, выразительно смотрел на нас и пробовал снова. Вот вы знали, что попугаем нужен мел для того, чтоб точить клюв, иначе он начинает отрастать, как ноготь? Мы знали. А он нет. Поэтому приходилось остригать его желтый, неровный клюв и одновременно держать, потому что он истерическими воплями, из последних сил сражаясь за жизнь, пытался сопротивляться, наверное, думал, что мы хотим клюв его отрезать и суп сварить. Но я любила его. Хотя бы потому, что он молчал, когда я читала.       Со временем он стал спокойным, молчал, долбился головой об зеркало и практически со мной не разговаривал… Но мне было все равно. Со временем, заходя на кухню, я и вовсе перестала его замечать, и постепенно переключилась на березу. Она закрывала собой половину моего окна и балкон. Каждое утро, вставая, я смотрела на ее мощь и безмолвие, она была так спокойна и непоколебима. Никакие ветра ее не могли сломать. Она со мной никогда не разговаривала… Да это и не нужно было. Я просто смотрела на нее и думала о чем-то совершенно далеком.       Я пришла со школы и узнала, что он мертв. Это было начало десятого класса. Мама решила не говорить мне, пока я была в школе. Несмотря на то что я почти не замечала его, мама каким-то непостижимым образом сумела интуитивно почувствовать, что меня расстроит его смерть.       Сердце сжимала мучительная трагедия. Сама от себя такого не ожидая, во мне поселилась не вменяемая пустота, его смерть вызвала у меня огромное чувство сожаления. Я видела, как блеск черных глаз постепенно уходит, и он сам с каждым днем становился все спокойнее. Недолго думая, я решила упокоить его душу… в песке. Холодный песок попадал под ногти, ветер порывисто дул, и мешок лениво шелестел по направлению ветра. Я достала его из мешка. Его мертвое тело помещалось на моей ладони. Глаза были закрыты, а лапки расслабленно свисали с руки. Его хвост был поврежден, а крыло немного сместилось в другую сторону. Только тогда я поняла, почему он не летал. Слезы наступили на глаза. Я сжала губы. Нет. Я не верю в то, что у птиц есть душа. Но у него она была