Итальянские ночи

Яркие солнечные лучи сквозь легкие шторы беззастенчиво проникали в гостиную, озаряя светом книжный шкаф, древний ковёр и диван, на котором сейчас мирно спал Эцио Аудиторе. Но эта тихая, ничем не потревоженная картина сохранялась здесь недолго. Сон начал отступать, и итальянец попытался перевернуться, но его тело пронзила ужасная резкая боль. Эцио тут же проснулся и живо вспомнил все события прошлого дня. Он повернул голову и в кресле, стоящем недалеко от изголовья дивана, увидел дремлющего сирийца. Юноша удивился: еще никогда Альтаир не оставался утром. Даже если их тренировка затягивалась, сириец уходил накануне рассвета, но не сейчас. Чуткий сон Альтаира был потревожен шумом движений Эцио. Он открыл глаза. Итальянец будто бы снова спал. Мужчина неловко поднялся с кресла и, подойдя к дивану, приложил ладонь ко лбу юноши. Он боялся, что в раны могла попасть инфекция, но жара не было, и мастер ассасин немного успокоился. Он решил не осматривать раны, дав тем самым итальянцу немного отдохнуть. Альтаир убрал с лица юноши сбившиеся пряди тёмно-каштановых волос и слегка улыбнулся светлому и спокойному выражению лица Эцио. «Приятно смотреть. Вот почему он такой только, когда спит?» - размышлял мужчина. Когда же он собрался уходить и почти отошёл от дивана, то итальянец крепко схватил его за руку и будто сквозь сон спросил: - Уже уходишь? Лицо Альтаира приняло привычное беспристрастное выражение. - Не уходи, - тихо добавил раненый. - Ты будешь в порядке. Заражения и воспаления нет, значит, скоро встанешь на ноги. Альтаир никогда бы не признался в этом, ни себе, ни тем более, Эцио, но еле слышная просьба итальянца затронула что-то в глубине души сирийца. Склонившись над юношей, он сказал: - Я собирался сходить за водой и новыми повязками. Лежи спокойно не переживай, - усмехнулся он под конец. Щёки Эцио еле заметно зарделись красным, и он наигранно безучастно ответил: - Я и не переживал вовсе. - Да, да, конечно, - бросил мастер ассасин, выходя из комнаты. Итальянец невидящим взглядом уставился в потолок. Сейчас он, наконец, мог спокойно обдумать всё то, что произошло вчера. Вся семья Пацци мертва. Вот она, месть, холодное блюдо с горьким привкусом после долгожданной сладости. Он чувствовал себя отмщенным, но что-то мешало ему насладиться этим. «Почему? – спрашивал он себя и сразу находил ответ, - Потому что испанец всё ещё жив, потому что туман тамплиерского честолюбия, покрывший сейчас половину Италии, всё ещё не развеян. Я знаю, что не успокоюсь, пока не буду уверен, что сделал всё, что мог и не мог для уничтожения этой угрозы». Этим решением Эцио собственноручно подписал свой пожизненный контракт, о котором ещё успеет пожалеть, когда глаза его станут не такими зоркими, руки не такими сильными, а каштановые волосы окрасятся в цвет первого снега. Следующие дни Альтаир провёл с Эцио. Он не считал, что создан для работы сиделки, но с удивлением отмечал, что ему было приятно ухаживать за беспомощным юнцом, из раза в раз порывающимся отказаться от помощи под предлогом полного выздоровления. Раньше он бы плюнул на такого самоуверенного щенка и позволил бы тому резвиться, пока есть силы, но сейчас он с присущим ему упрямством снова и снова возвращал итальянца в постель. Но, как видно, упрямство передалось от сирийского ассасина его потомкам, усилившись стократ. В конце концов. Аудиторе добился от Альтаира разрешения на несколько часов тренировок в день. Отношения между ассасинами за эти дни совместного существования стали намного доверительнее и теплее. Альтаир с удовольствием рассказывал своему юному потомку о жизни и службе ассасинов, какой он знал её триста лет назад. Об изначальных тамплиерах, Аль-Муалиме, Марии и Малике. Эцио внимательно слушал, боясь перебить интересного рассказчика. Он с удивлением наблюдал за тем, как преображается сириец, вспоминая свою жизнь: как в его глазах загорается огонёк, когда он рассказывает о жене, сыновьях, лучшем друге; и как этот огонь воинственно разгорается, когда он упоминает о Роббере де Сабле, Аль-Муалиме и других тамплиерах, чья кровь обагрила его руки, и как остается один лишь пепел, когда Альтаир обращает свой взор на окружающую жизнь, прерывая повествование. Но не один Эцио узнал за эти дни много нового: сириец хоть и был осведомлен о событиях жизни юноши, самого итальянца он почти не знал. Аудиторе рассказал ему о своей семье и близких: отце, братьях, матери и сестре, не без некоторой гордости поведал о Кристине Веспуччи и некоторых других девушках. Больше других магистра заинтересовал рассказ Эцио о Леонардо да Винчи, его друге, подающем надежды художнике и изобретателе. Сириец отметил то, что именно да Винчи смог расшифровать кодекс, что делало этому молодому человеку огромную честь в глазах мастера ассасина. Эцио быстро шёл на поправку. Альтаира это одновременно и радовало и огорчало. Он уже не мог ограничивать юношу в передвижении, и совсем скоро итальянец решил вернуться к своей миссии. - Расскажи мне всё, что было, и не упусти ни одной подробности, - мог лишь спросить сириец, желая помочь своему юному ученику с дальнейшими поисками. Аудиторе детально вспомнил все события той ночи и почти дословно привел диалог между тамплиерами. Альтаир задумался. - Ещё раз, кто был тот человек, что стоял вместе с испанцем? – с намёком во взгляде переспросил он. Эцио медленно припомнил: - Старый Пацци, кажется, назвал его купцом, - он неожиданно замолчал, и тут же вновь воскликнул, озаренный своей догадкой. – Купец! Точно же, купец! Мужчина медленно расплылся в одобряющей улыбке. - Он назвал его купцом, венецианским купцом! «…который вы, венецианцы…», да! Именно так он и сказал! - Значит, - подвел итог Альтаир, - и его, и испанца следует искать…? - В Венеции! – радостно подхватил итальянец. Сириец в ответ на это лишь удовлетворенно кивнул головой. - Послушай, Альтаир, я сейчас вспоминаю, что Леонардо собирался отправиться в Венецию. - Поезжай с ним, - коротко и довольно сухо прокомментировал магистр. - Как всё удачно совпало. Сейчас же пойду и сообщу ему, - Эцио со всех ног кинулся к входной двери, но остановился на пороге. - Альтаир, - обратился к мужчине итальянец, не поворачивая головы. – А ты ведь не оставишь меня в Венеции? Но ответа не было. Аудиторе удивленно обернулся - в гостиной было пусто. Итальянец с потерянным видом осмотрелся в комнате, но ассасина и след простыл. Эцио выдохнул и покинул родительский дом. - Не оставлю, - прошептал Альтаир, следя с крыши усадьбы за юношей, быстро пересекающим людные улицы. Сириец прислонился к одной из балок, образовывающих маленькую летнюю беседку на крыше. Он сам прекрасно знал о том восторге, который испытывал, вспоминая свою собственную жизнь. Жизнь, которую он прожил, ни о чём не жалея, не оборачиваясь назад. Жизнь, которую он принёс в жертву Ордену и Яблоку. Те, Кто Пришли Раньше, дали ему возможность задуматься об этом ещё раз, увидев, как по его пути идёт новый Он, правда, не такой заносчивый, не такой серьёзный и немного итальянец. Как бы ему хотелось сейчас остановить этого юнца, взять его за плечи, встряхнуть, заставить его посмотреть вокруг, а не только вперёд. «Твоя судьба от тебя не уйдёт, но не стоит за ней гнаться» - хотелось сказать ему. «Ты пробежишь свою жизнь, Эцио». Ему было жаль мальчишку, искренне жаль. Но что он мог? Вмешиваться в чужую судьбу он не имел права. Вроде бы. Но что, если его вмешательство и было судьбой молодого итальянца? Насчёт этого Они ничего не говорили. Значит, попробовать стоит. Сириец знал, что словами и силой ему переубедить юношу не удастся. Хоть кричи на него, хоть ноги ему ломай – он всё равно не отступиться. Братство забрало к себе Эцио. Мысли его и идеи сейчас сосредоточены лишь на его великой миссии и на Кредо. «Болезненно знакомая картина, да, Альтаир?». Великий магистр тяжело выдохнул. Однажды итальянец выполнит своё последнее задание, и перестанет быть нужным Братству, и что потом? Потом он легко может потерять самого себя и пуститься во все тяжкие. Этого Альтаир позволить не мог. В голове его сформировалась, обрела сущность идея, раньше одной лишь своей тенью пугавшая его. Быть может, благодаря вмешательству сирийца, однажды утром Эцио проснётся и решит увидеть вокруг себя что-то ещё, кроме ухабистого и ненадёжного пути Ордена. Сможет осознать настоящие ценности своей жизни. Осознать чуть раньше, чем это сделал он сам. Да, и если признаваться себе во всём, то Альтаиру стоило признать, что итальянец давно начал привлекать его: истинная мягкая южная красота и манерность смогли очаровать даже сурового сирийца. А характер, дразнящая необузданность нрава, так и молящая об укрощении! Горячее, рельефное тело, привлекшее его внимание ещё при первой их встрече под дождём почти два года назад, манило, им хотелось обладать. В реакции Эцио сириец не сомневался - его отношение к своему учителю выражало всё: взгляды, слова, действия. Ему не хватало только подойти к Альтаиру и, потрепав его за плечо, высказать всё прямо. Теперь, определив для себя всё, Альтаир решил больше не сдерживать себя, совместив таким образом приятное с полезным. «Жизнь. Неужели лишь прожив её целиком, ты сможешь научиться ей управлять?».