Верные друзья

Мой сослуживец задерживается на работе допоздна. Я-то рад компании — с некоторых пор я живу в участке. Надеюсь, это временно. Что же до моего коллеги... Что-то не ладится у него дома. Он ответственный и серьезный человек, но, как и с каждым из нас бывает, увлекающийся. Работа захватывает его целиком, не оставляя места личной жизни. Но если бы личная жизнь преобладала, стал бы он таким эффективным в нашей работе? В полиции нет лучшего инспектора, чем Лестрейд. Не знаю, может быть, мне не хватает его опыта, проницательности или смелости, но я очень восхищаюсь его работой. Часто он привлекает к расследованию мистера Холмса — детектива-любителя. Сначала я считал этого парня чудиком. А потом для одного дела Лестрейд настоятельно посоветовал сработаться с ним. Я доверяю его мнению, но эта идея казалась мне совсем не умной... И тут я понял, почему мне никогда таким не стать — Лестрейд умеет проявлять нетипичный подход к делу. А еще он с сочувствием отнесся к моей ситуации. Показал мне небольшую комнату рядом с кладовкой. Что-то вроде переговорки человек на четырех. Я сплю там. В принципе, все пожалели меня. Конечно, кроме Донован. Не знаю, как о ней говорить, не используя слово «стерва». Вредная женщина. Кстати, Лестрейда из-за нее чуть не уволили. Ее любовник Андерсон (после общения с Холмсом Скотланд-Ярд узнал о своих сотрудниках много нового) более адекватен. Хотя, может, он просто немного недалекий. Однако, от него вполне можно ожидать проявлений человеколюбия: именно он принес мне одеяло, когда выяснилось, что мне некоторое время придется пожить на работе. Последние годы все чаще мы ищем заложников, бомбы и наркотики. Что удивительно, искать заложников тяжелее всего. Но на Рождественские праздники преступники благоразумно берут недельку отпуска. Поэтому сейчас у нас всего одно дело. — Диммок, подъем! Нашли их притон, без тебя не обойтись. Едем! — забегает ко мне Лестрейд, и я спешу за спиной в темно-сером пальто. Мы в восточной части Лондона, высаживаемся у двери с небогатой вывеской, ведущей в цокольный этаж с баром. У Лестрейда есть ордер на обыск, арест и изъятие имущества. Владелец заведения почти не оказывает сопротивления. — Осмотритесь тут, — говорит Лестрейд мне и двум другим полицейским. Мы разделяемся. Мне достаются две небольшие захламленные комнаты за одинаковыми облупившимися дверьми. В первой кругом бутылки, здесь воняет перегаром. Окурки затушены в пепельницах, рядом с пепельницами и в совсем непредусмотренных для того местах. Хм, кажется, кто-то помочился в углу у вентиляционной решетки. Комната заставлена картонными коробками. Осторожно приоткрываю самую большую. Внутри в полиэтилене одежда — халат медсестры, очень странная полицейская форма, униформа службы уборки помещений, форма горничной, дамское белье, крылья ангела, рога демона и пара остроконечных шляп ведьмы. Может быть они приторговывали костюмами для Хэллоуина, но не смогли распродать весь запас? В коробке у противоположной стены лежат нераспечатанные упаковки самых дешевых (по словам Андерсона, "самых некачественных") презервативов. Соседняя коробка хаотично и доверху заполнена тюбиками с каким-то гелем. Вот это подозрительно! Осторожно пробую на вкус — сладковатый. Может, это такой новый вид наркоты — прозрачная зубная паста? Но не похоже — наркотики обычно прячут, а эти коробки стоят открытыми на видном месте. Некоторую ясность вносит другая коробка. Она длинная, невысокая, внутри лежат продолговатые... Человеческие... Мужские?.. Резиновые? Хм. Я чуть не подумал, что сейчас пойдет речь об особо жестоком убийстве с расчлененкой. Все ясно. Совсем забыл, что притон — учреждение многофункциональное. Ладно, что тут у нас еще? Опять бутылки... Разбитый мобильник... Ничего интересного, ничего примечательного. Пойду-ка в другую комнату. Из бара слышится спокойный и уверенный голос Лестрейда и испуганное, дрожащее и запинающееся лепетание пойманного владельца. — Я не с-сутенер... Они просто оставляют свои игрушки у м-м-м-меня... Усмехаясь, притаскиваю из комнаты маленькую коробочку нераспечатанных пакетов с костюмами. Лестрейд многозначительно смотрит на владельца, а он продолжает мямлить: — Но они сами приходят. Кроме того, вы не найдете здесь наркотики... М-может я и разреш-шаю шлюхам кувыркаться у м-меня — они хоть платят аренду, — но обдолбышей не п-подпущу за милю, и... — Достаточно, — твердо обрывает Лестрейд, внушая всем своим видом суровую неизбежность грядущего, а я, наслушавшись неубедительных показаний, иду во вторую комнату. В ней полумрак — свет от кривого торшера, стоявшего прямо у двери. Тем не менее, белым пятном выделяется холодильник. Предмет, которому здесь не место. Он тут просто ни к чему. Открываю. Холодильник выключен. На полки втиснуты пакеты из плотного полиэтилена. Внутри спресованный белый порошок. Запах не оставляет сомнений в том, что это. Ну, что ж, все понятно. Иду за Лестрейдом, веду его к холодильнику. Владельцу и сказать больше нечего. Через полтора часа возвращаемся к себе в отдел. Лестрейд выключает телефон, наливает себе что-то коричневое из небольшой пухлой бутылки, на скорую руку делает пару здоровенных сэндвичей с ветчиной, достает припрятанные пончики. Я вспоминаю, как Джонс, мой бывший напарник, которого я больше всех на свете любил, тоже прятал пончики, а потом угощал ими меня. Джонс умер: он много работал и много курил. А я остался без дома, но меня приютил родной полицейский участок. Как и Лестрейда, которому не с кем сегодня встречать Рождество. Один сэндвич и один пончик он протягивает мне. — Молодец, инспектор Диммок! Ты это заслужил! На высоте, как и всегда! Я не могу удержаться, виляю хвостом, встаю на задние лапы, пытаюсь дотянуться до его лица. Он смеется, отворачивается, чуть не падает — я для него тяжелый. Все же беру себя в руки, послушно сажусь, но чувствую, как сзади разлетаются по полу пыль и крошки — этот хвост не угомонить! Он держит передо мной сэндвич и пончик. Первым делом беру сэндвич: сладкое на десерт. — Я по нему тоже скучаю, — говорит тихим голосом уже не очень трезвый Лестрейд. Он смотрит на фотографию в рамке. На ней почти все наши сотрудники, и Этелни Джонс, мой бывший напарник, изображен на ней. — Эй, Диммок, хочешь, возьму тебя к себе? — спрашивает он, почесывая меня между ушей. Я тихонько машу хвостом, поднимая глаза: конечно, я согласен. Он кивает мне, а я кладу голову на его теплые колени, и мы оба, уставшие после рабочего дня, с печальными мыслями, но светлыми надеждами в головах, быстро засыпаем в эту рождественскую ночь.